Ленни, внимательно наблюдавший за нападками двух русских друг на друга, услышал вздох, сорвавшийся с губ Глазанова невольно и, может быть, даже незаметно для него самого.

– Мне говорили, что вы хитрец. Даже называли вас Сатана Собственной Персоной.

– Я вовсе не хитрец, товарищ Глазанов. Я старый человек, и у меня не так уж много сил или коварства. Просто мне не чужды некоторые убеждения, которых не поколебать ни одному честолюбивому подонку.

– И все-таки я сломаю вас, Левицкий. Вы у меня расколетесь прямо здесь, до всякой Москвы, можете не сомневаться. Время работает на меня. Время и значительный опыт комрада Володина, здесь присутствующего.

– Ваше тщеславие, товарищ Глазанов, погубит вас много быстрее, чем мой идеализм погубит меня.

– В ребра, – велел Глазанов. – Пока не сильно.

Ленни подошел к старику и тяжким одиночным ударом саданул его так, что у того перехватило дыхание. Когда его скрючило, Ленни нанес еще два удара правой в солнечное сплетение. У Левицкого вырвался резкий крик, он стал валиться на пол. Пытаясь удержаться, он схватился за Минка, и тот, мгновенно выбросив колено вперед и вверх, двинул его между ног. Старик охнул и мешком рухнул на пол. Теперь он валялся там мокрый, дрожащий, с побелевшими губами. Кашель выворачивал его наизнанку, лицо исказилось от боли, но он молчал.

– Посмотрите, как быстро всесильный Левицкий превратился в ничто, – издевался Глазанов. – Болодин сорвал маску, Левицкий, и обнажил ваше подлинное лицо. Вы жалки, Левицкий. Как и ваше устаревшее притворство, которое комрад Болодин без труда раскусил. Притворный акцент. Пьянство, из-за которого от вас и по сю пору несет перегаром. Вы жалкий старый дурак.

Глазанов в глубоком разочаровании даже покачал головой.

– От Сатаны Собственной Персоной я ждал большего. Вместо него я встретился с провинциальным актеришкой из глупой оперетки. Вы мне омерзительны.

Он наклонился над лежащим телом и быстро произнес прямо в ухо:

– Так вот. Теперь я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. Если ваши ответы устроят меня, мы продолжим. Если нет – наш комрад Болодин с американской эффективностью бьет вас в ребра. Физически он почти неутомим и не знает, что такое усталость, к тому же мозгов у него в голове не так уж много. Теперь рассудите сами, Левицкий, как вы должны поступить?

Левицкий перекатился на живот. Лицо его стало совершенно серого цвета, а глаза не могли ни на чем сосредоточиться. Глазанов придвинулся ближе.

– А теперь, der Teuful Selbst, объясните мне для начала, почему именно Испания?

Левицкий плюнул ему в лицо.

Вечером он лежал на сером мощеном полу камеры, с трудом хватая ртом воздух. Его била опытная рука. Ни одно из ребер не сломано, но боль непереносима. Этот Болодин знает, как привести человека на грань смерти, а потом вернуть обратно. Он знает, как добиться того, что будущее покажется сплошным криком боли.

Он попытался справиться с дрожью. Попытался подчинить разуму страдание, которое испытывало его тело, и вывести его из себя наружу.

Давай же, старый черт!

Он горько усмехнулся. Какой там черт. Всего лишь жалкий избитый старик, валяющийся в камере испанской тюрьмы, по каменном полу которой снуют крысы. Вот так и заканчиваются грандиозные приключения; так заканчивались все их суетные и дурацкие крестовые походы. Его замысел пришел к концу, как пришли к концу и эти, пусть странные, поиски. Как он теперь видел, они были обречены с самого начала. В жизни, в истории, в нем самом, наконец, они должны были воплотить те озарения, которые когда-то посещали его за шахматной доской.