В формированиях ПОУМ не имело значения, на каком плече покоится ваша винтовка, в ногу ли шагают отряды и в одинаковые ли мундиры они одеты. Имело значение лишь то, существуют ли эти отряды и в каком именно направлении они движутся. Флорри окружали толпы людей. В небе разрывались огни фейерверка, повисали, шипя, над домами и падали. Каждый из них, оставляя огненный отпечаток в памяти, отдавал свой свет небу, превращая ночь в необыкновенное красочное зрелище. Это была красная ночь – la noche roja, – и он, Флорри, был частью ее.

Казалось, что вся Барселона собралась сейчас на ставшей вдруг тесной Рамбле. Люди свешивались с балконов, приветствуя уходивших на фронт. Половина музыкантов Испании провожали солдат на войну. Конфетти падало им на плечи; лепестки цветов кружились в воздухе, расцвеченном огнями. Это был настоящий театр света. Огненные копья прожекторов бродили по небу; салюты гремели и сверкали, когда парад катился вниз по Рамбле.

– На Уэску! На Уэску! – кричала толпа.

– Long live the World Revolution! – вдруг послышался откуда-то из передних рядов возглас на безупречном английском языке.

Передававшийся из рук в руки мех вина доплыл наконец до Флорри.

– Держи, inglés, – сказал совсем юный милиционер, передавая ему бурдюк с вином.

Флорри принял еще теплый от множества рук сосуд, поднес ко рту и сжал у самого отверстия, посылая в рот сильную струю вина. Blanco. Немного горчит, но все равно яркое, молодое вино. Сделав глоток, он передал бурдюк дальше. И тут Флорри заметил, что многие ружья украшены розами и в толпе среди мужчин появились женщины.

– Эй, inglés, у нас совсем неплохо, а? – окликнул его кто-то.

– Просто здорово, – отозвался Флорри, чувствуя себя растроганным циником. Она провел с этими людьми две тяжкие недели, маршируя по грязным дорогам с метловищами в руках – винтовки были получены только что, – и уже ощущал себя частью этого организма. Ка-а-акое грандиозное шоу! Ка-а-акое первоклассное представление! Тут каждый чувствовал себя участником крестового похода. Пиф-паф, молодец, парень, старайся и все такое.

Внизу Рамблы, на площади у порта, вся колонна повернула, проходя нескончаемым потоком под строгим взглядом Колумба, смотревшего со своего высоченного пьедестала. Миновав по широкому бульвару бровку порта, подошли наконец к вокзалу. Это было пышное здание в стиле испанской империи – монументальность, суровая утилитарность и величественное самомнение.

У его закопченных стен национальная склонность испанцев к турбулентности проявила себя в полной мере после относительно строгого порядка парада. Флорри оказался в просторном зале с двойным сводчатым потолком, заполненном паром и грохотом. Половина ламп в этой огромной пещере была погашена, лучи прожекторов рыскали по сводам, театрально подсвечивая клубы поднимавшегося пара. Царила полная неразбериха. Неожиданно колонна снова начала двигаться, а когда она так же внезапно снова замерла, Флорри уже был рядом с составом, прямо у дверей набитого людьми вагона. Так он и стоял: одна нога на ступеньке, винтовка на ремне через плечо, вещевой мешок заброшен на спину, фляжка – на поясе. Оживший плакат времен Первой мировой. Чувствовал он себя довольно глупо. Неужели эти испанцы не могут хоть одно дело доделать до конца и как следует?

Кажется, они здесь уже целую вечность. Как можно надеяться выиграть войну и революцию, если вы даже не можете толком погрузить людей в вагоны?

– Роберт! О Роберт! Слава богу, я нашла тебя!

Ее волосы были спрятаны под черным беретом, она все еще носила этот страшенный комбинезон и парусиновые туфли – плимсоли, но это были ее глаза с непередаваемой, чуть сонной нежностью. Когда она улыбнулась ему, пробираясь сквозь толпу солдат, его охватила такая жгучая, как этот горячий пар, радость, что он испугался, не упадет ли сейчас в обморок.