– Итак, комрад Левина, мне требуется срочно обсудить с комиссаром Глазановым происшествие с Левицким. Это вам не шутки, комрад Левина. Я имею самые недвусмысленные указания. На меня самого оказывает давление Москва. И мне не хотелось бы посылать секретарю Центрального комитета сообщение о том, что наши представители в Барселоне впали на испанский манер в саботаж и разгильдяйство. Склонен считать ваше…

– Комрад, извините, конечно. Но поймите и нас, пожалуйста. Мы упорно трудимся на своих постах. Но здесь, куда послала нас партия, есть очень серьезные проблемы.

– Поймите и вы в таком случае, что в других областях Испании наш курс проводится с большей партийной дисциплиной и контролем. Везде создаются лагеря для интернированных. Там отсутствуют троцкистские элементы, там не проводят попыток акций открытого неповиновения Генеральному секретарю; там анархиствующие молодчики не патрулируют улицы, а оппозиция не издает свои газеты. Москва следит за тем, что вы устроили тут, в Барселоне. У нас имеются надежные источники. Мы не удивлены тем, что вы упустили Левицкого.

– Но, комрад, ведь есть же и местные трудности. Тут другая ситуация. Именно здесь, на пороге нового мира…

– Здесь не ситуация другая, а персонал другой.

– Комрад, уверяю вас, мы держим Барселону под контролем. Проводим аресты. Даже сейчас, комиссар Глазанов…

– Впервые отправился арестовывать кого-то.

– Нет, что вы. Извините, комрад, вы не правы. Мы упорно трудимся в этом направлении. Комиссар работает дни и ночи. Ночь за ночью. Вот посмотрите, комрад Максимов. Я докажу вам. Сюда, пожалуйста.

Она схватила со стола ключ и почти бегом направилась в личный кабинет Глазанова.

– Идемте, я покажу вам наши материалы.

Ленни Минк следил за тем, как жирный человечек, нервничая, то выставляет портфель перед собой, то заводит его за спину. Поминутно справляется о времени. Его явно снедала тревога. Ленни ощущал исходящий от него запах страха. Было пять минут восьмого.

«Давай же, Teuful, приходи. Ты же сдохнешь тут в Испании без документов. Без них тебя расстреляет первый же встречный отряд штурмовиков. Ну иди же, старый дятел, иди ко мне. Здесь твоя единственная надежда. Именно сейчас, когда площадь запружена народом, а солдаты маршируют по улицам, когда ты надеешься, что будешь в безопасности».

И вдруг высоко в воздухе раздался громкий хлопок.

Ленни, вздрогнув от неожиданности, оглянулся. И снова – хлоп, хлоп, хлоп. Он стрельнул взглядом в Игенко: толстяк, на грани паники среди застывшей в непонимании толпы, был уже таким красным, будто…

Фейерверк. В вечернем небе вспыхивали, повисали на мгновение в воздухе, а потом плыли вниз и гасли десятки маленьких красных солнц, заливая окружающее розовым светом. Торжественные звуки музыки гремели и гремели в этом странном спектакле – играли «Интернационал».

– Начальник, – послышался голос Угарте.

– Заткнись, – рявкнул Ленни и снова поспешил глянуть на Игенко, боясь, что тот успел удрать.

Нет, он стоял на прежнем месте.

Солдаты. Какой-то отряд милиции, должно быть, отправлялся на фронт. Игенко застыл на окрасившейся розовым цветом улице, а два людских потока обтекали его с обеих сторон и лились вниз по Рамбле. Но вот толпа хлынула к нему, захватила и против его воли понесла с собой в этом человеческом прибое.

– С-сукин сын, – выругался Ленни, видя, как объект исчезает из поля зрения. Можно подумать, что этот черт Левицкий подстроил такую штуку.

Он перепрыгнул через прилавок и длинными торопливыми шагами, почти бегом, бросился сквозь толпу. Кто-то изумленно уступил ему дорогу, кого-то он отшвырнул в сторону, сбил с ног какую-то женщину.