Констебль Хансен впервые заговорил:

— В криминалистике это называется "синдром последнего выжившего". Часто встречается в делах о множественных убийствах.

Михаил смотрел на них, не в силах поверить в происходящее. Еще вчера он думал, что жертва трагического несчастного случая. А теперь его обвиняют в…

— Вы считаете меня убийцей? — голос сорвался на последнем слове.

— Мы рассматриваем все возможные версии, — ответил Эриксен дипломатично. — Но факты говорят сами за себя. Четыре человека мертвы, а пятый найден в коме рядом с последней жертвой, покрытый ее кровью.

— Но у меня амнезия! Я ничего не помню!

— Амнезия может быть как результатом травмы, так и психологической защитной реакцией, — заметил Хансен. — Сознание блокирует воспоминания о травматических событиях. Особенно если человек сам стал их причиной.

Михаил закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то из той ночи. Но в памяти по-прежнему были белые пятна. Только одна картина возникала перед глазами — они сидели у костра возле церкви, обсуждали планы на следующий день. Хельга смеялась над какой-то шуткой Анны. Все были живы, здоровы, полны энтузиазма.

— Я любил их, — прошептал он. — Хельгу… мы собирались… у нас были планы…

— Любовь иногда превращается в ненависть, — сказал Эриксен. — Особенно когда в дело вмешиваются ревность, предательство, разочарование.

— О чем вы говорите?

Инспектор достал еще один документ — распечатку электронного письма.

— Это письмо Хельги Андерсен своей подруге в Бергене, отправленное за день до трагедии. — Он начал читать: — "Боюсь, что совершила ошибку, согласившись на эту экспедицию. Михаил стал каким-то странным, одержимым. Вчера он накричал на Томаса из-за какой-то ерунды, а сегодня весь день дулся и что-то бормотал себе под нос. Мне кажется, он ревнует меня к Эрику — мы с ним обсуждали рунические надписи, и Михаил решил, что между нами что-то есть. Полная чушь, но попробуй объясни это мужчине, который видит соперников везде".

Каждое слово било как удар. Михаил вспомнил, что в последние дни экспедиции атмосфера была напряженной, но не думал, что настолько. И уж точно не помнил, чтобы кричал на Томаса или ревновал Хельгу.

— Это… это неправда, — сказал он слабо. — Я не такой. Я никогда не был ревнивцем.

— Люди меняются под воздействием стресса, — заметил Эриксен. — А экспедиция была важной для вашей карьеры, не так ли? Вы два года готовились, добивались финансирования. И вдруг что-то идет не так, коллеги начинают конфликтовать, ваша девушка отдаляется…

— Хватит! — Михаил резко сел на кровати. — Я не убивал их! Не мог убить!

— Тогда объясните нам, — Эриксен наклонился вперед, — как ваша ДНК оказалась под ногтями всех четырех жертв? Как их кровь попала на вашу одежду? Почему вы единственный выжили?

— Я не знаю! — Михаил схватился за голову. — Господи, я же говорю — не помню ничего!

— А что вы помните? — вмешался Хансен. — Последнее четкое воспоминание?

Михаил напрягся, пытаясь проникнуть сквозь туман в голове.

— Мы сидели у костра. Было около девяти вечера. Обсуждали, как завтра будем исследовать подземелье церкви. Анна шутила, что в такой мрачной атмосфере даже атеисты начинают верить в призраков. Все смеялись…

— А дальше?

— Дальше ничего. Пустота. Следующее воспоминание — я просыпаюсь здесь, в больнице.