А сам Илия приободрился. Он и не думал, что с таким противником можно совладать. Жалко, не взял всех дружинников. Сейчас бы пригодились и ивашки, замершие на границе перехода в ведуны. Даже учитывая, что некоторые из них могли не выжить. Нынешняя цель с лихвой оправдывала все возможные жертвы.

Постепенно дружинники стали подниматься — силы равномерно распределялись между ними с помощью печати. И кощей тут действовал на пользу остальным. Правда, сам Илия осознал, что значительно ослабел. Ноги стали ватными, плечи тяжелыми, веки налились свинцом. Чтобы удержать противника в фокусе внимания, приходилось предпринимать немыслимые усилия.

И тогда Он ударил вновь. Подобного Илие прежде не доводилось испытывать. Он дрогнул, опустившись на колено. Остальных же вовсе размазало по земле. Для воеводы обиднее всего было, что и у Царя царей сил уже оставалось не так много. Сюда бы несколько кощеев и, возможно, с этим мерзким созданием удалось бы совладать.

Вот только у противника на сей счет были свои соображения. Он будто очнулся от сильного оцепенения и неторопливо направился к воеводе.

И Илия понял, что находится в своего рода ловушке. Печать сковывала его, заставляла помогать слабым ведунам. На миг у него возникла крамольная мысль — вырваться из-под ее власти. Дружинники умрут, в этом никаких сомнений, а он… уйдет.

И воевода мысленно даже почти согласился на подобное. А после с трудом повернулся к Моровому, который пытался встать, все еще не в силах поднять голову. И почему-то вспомнил, как этот недотепа пришел к нему с одним рубцом. Испуганный, слабый, забитый, только осознавший, кем именно был его отец. Вспомнил худого Сашу Печатника, толстую лучницу, которая, как и каждая рубежница, первую силу вкладывала в красоту. И в груди Илии родилось какое-то странное, доселе незнакомое чувство. Оно походило на злость. И вместе с тем жалило сильнее огня.

— Вставайте! — рявкнул Илия, вкладывая в печать остатки своей силы.

Он даже не думал, что впервые за все время был самым настоящим воеводой. Отцом для своих людей, а не номинальным правителем, которого назначили из Новгорода за былые заслуги.

И ведуны принялись подниматься. Чтобы выдержать еще один удар нежизни. Чтобы стоять до тех пор, пока последний из них не упадет замертво. Вот только Илия не учел самого важного. Нежизнь побеждала всегда хитро, исподтишка, вовлекая тебя в бой, а потом прибегая к коварным уловкам. Так получилось и на этот раз.

Сухая старческая рука сомкнулась не на шее кощея, чтобы задушить, она легла мягкой дланью ему на плечо. И холод, нестерпимый холод пронзил Илию от макушки до пяток. Его затрясло, как припадочного, но самое страшное — он не понимал природы происходящего. А Царь царей, облачившийся в оболочку Трепова, с удовольствием ему объяснил:

— Это сила внутри тебя. Вот только дело в том, что эта сила не твоя. Ты — мой маленький любитель пользоваться частью разрушенной Оси другого мира. Поклонник Осколков, так?

Острая, как боль, которую сейчас испытывал Илия, догадка пронзила его мысль. И страх сковал все его тело. Потому что ему грозило нечто страшнее смерти. Каждый желает обмануть смерть. Но никто не думает, каким жутким существованием способно все это обернуться. И Илие на мгновение показалось, что он знает.

— Ты правильно все понял, — спокойно, без всякого злорадства, продолжил Царь царей. — Ты и твои жалкие рубежники лишний раз продемонстрировали, что в этом мире я еще слаб. Я не могу одной лишь своей волей обращать жизнь в нежизнь. Мне нужны последователи. Благо, думаю, в этом вы, любители стать сильнее с помощью Осколков, мне поможете.

Илия нащупал нить, которая тянулась от него к печати. И, руководствуясь все тем же странным, неизведанным чувством благородства, так чуждого рубежникам, он из последних сил рванул ее на себя, разрушая одновременно собственную связь и саму печать.