Долго так продолжалось, и ни уговоры, ни наказания не могли отучить Юрка прятаться. Но постепенно стало это случаться всё реже, потому что трудней стало находить новые укромные места. Взрослые уже знали все его тайники — и в доме, и в саду, и в школе. Не было уже куста, под которым бы он хоть раз да не сидел, шкафа, в который бы не залез, двери, за которой бы не затаился. Стоило теперь Юрку спрятаться, как взрослые обходили все его тайники один за другим и в конце концов разыскивали. Разыщут и велят: «А ну, выходи!»

Вылезет он, а ему ещё и уши надерут, приговаривая: «Не смей прятаться! Не смей прятаться!»

Очень Юрк горевал, но не потому, что за уши драли (это не так уж и больно, да притом не слишком часто случалось), а потому, что не осталось у него такого местечка, где бы никто его найти не мог. Выдвинет он ящик из комода и думает: «Вот был бы я маленьким-маленьким — можно было бы сюда спрятаться». А то глянет на печную дверцу и размечтается: мол, хорошо бы стать крохотным, как кусочек угля, можно было бы забраться в печку. Но мечты — это только мечты, и проку от них мало: новых укрытий Юрк не находил. Совсем он от этого загрустил, до того дошёл, что печёные яблоки ел без всякого удовольствия, а однажды, когда лавочник хотел угостить его конфетой, хмуро ответил: «Спасибо, не хочется». Днём и ночью мечтал он только об одном: хоть бы разочек ещё так спрятаться, чтобы никто отыскать не сумел.

Как-то в воскресенье Юрк в одиночестве сидел дома. Мама и папа ушли в гости. Шёл проливной дождь, и играть на улице с ребятами было нельзя. Юрк сидел у окошка и уныло смотрел, как во дворе на лужах вскипают под дождём пузыри. Заодно он рисовал акварельными красками картинку: солнце весело улыбается, а месяц и звёзды ведут вокруг него хоровод. Рисовать звёзды было трудно: уж очень много у них зубчиков-лучей. Поэтому время от времени Юрк устраивал себе отдых, откладывал кисточку и глазел в окно.

И вот поднял он в очередной раз голову и видит: калитка открылась, как будто кто-то вошёл, но во дворе пусто. Собака рвётся с цепи, заливается лаем, словно во дворе чужие, и вдруг как завизжит, будто её ударили, и кинулась в будку.

Всё это показалось Юрку очень странным, он быстро юркнул за гардину и затаился, но так, чтобы можно было видеть всё, что происходит во дворе, а его нельзя было бы заметить. Но сколько он ни смотрел, видел только собаку, которая, скуля, опасливо выглядывала из будки, да дождевые пузыри на лужах. И всё-таки, несмотря ни на что, у Юрка было чувство, что во дворе кто-то есть.

Чуть погодя Юрку почудилось, будто в окошко кто-то заглядывает. Но как он ни всматривался, ничего, кроме прозрачных стёкол и дождевых капель, не увидел. «Интересно, — подумал Юрк. — Кто-то там есть, а кто — не видать. Похоже, он умеет прятаться ещё лучше, чем я».

И тут дверь, ведущая со двора в кухню, отворилась. Юрк так вытаращился, что даже слёзы на глаза навернулись, но вошедшего не увидел. Юрк решил: «В дом кто-то вошёл, хоть я никого не заметил. Ну, раз он прячется, спрячусь и я». И Юрк быстренько юркнул в шкаф и притворил за собой дверцу. Он знал, что через замочную скважину будет видно всё, что происходит в комнате.

Некоторое время ничего не происходило. Потом дверь, ведущая из кухни в комнату, медленно, осторожно раскрылась. Дверная ручка была опущена, но того, кто нажимал на ручку, мальчик не увидел. Всё это выглядело так удивительно и непонятно, что от волнения Юрк даже дыхание затаил.

Таинственный гость, вероятно, вошёл в комнату, потому что дверь закрылась, но продолжал оставаться невидимым. И тут Юрк услышал, как кто-то хриплым басом произнёс:

— Ух ты, как хорошо в человеческом доме! Тепло, сухо. Не сравнить даже с самой лучшей берлогой в лесу.