Я кивнула и отступила, повинуясь ему, пусть и вопреки собственному желанию, не понимая, чего именно он не мог сделать. Мы стояли в липкой тьме, тяжело дыша, словно продолжая борьбу, а потом он выпустил мои руки, и мы разошлись и улеглись каждый в своем углу. Но когда мы замерли, глядя в черную пустоту, чутко прислушиваясь друг к другу, я заговорила – так тихо, что гул заснувшего лагеря звучал громче моего шепота:

– Чего вы не можете сделать, сэр?

– Женщина, – взмолился он, – не называйте меня сэром. Не теперь.

Я проглотила «Да, сэр», уже готовое сорваться у меня с языка.

– Я не опрокину вас на спину и не овладею вами, как лагерной шлюхой, – признался он едва слышным голосом. – Этого я делать не стану.

Он хотел смутить меня, хотел наказать нас, и у него это почти получилось.

– Неужели и правда есть лагерные шлюхи? – спросила я.

– Есть. Вы не участвовали в операциях, в которых могли бы с ними столкнуться. Марш до Йорктауна был быстрым. К тому же вы состоите в легкой пехоте, а она всегда идет впереди. Шлюхи тащатся сзади. Откровенно говоря, я тревожусь, что с ними станет, когда все это закончится. Война тянется так долго, что уже стала для них образом жизни. У некоторых из них есть дети шести-семи лет. И они тоже следуют за армией. Им не к чему и некуда возвращаться.

– Как и мне, – прошептала я. – Пожалуй, я тоже уже стала лагерной шлюхой.

– Не говорите так.

Мы замолчали, хотя ни он, ни я не готовы были заснуть.

– Вы… когда-нибудь испытывали нужду в их услугах? – спросила я.

– Нужду? Да. Но я ее не удовлетворял. Я бы не поступил так с Элизабет.

Во мне волной поднялось чувство вины, и я ощутила укол совести.

– Джон?

– Да?

Казалось, ему приятно, что я обратилась к нему по имени.

– Что бы подумала о нас… Элизабет?

– Ох, Самсон. Вас это мучает?

– Да, сэр, – призналась я.

Он помолчал, а когда снова заговорил, его голос звучал задумчиво, но без прежнего напряжения:

– Меня многое терзает, но только не мысль об этом. Я не предал Элизабет, и вы тоже ее не предали. Элизабет была бы рада за нас. Она вас обожала.

– Она обожала вас. Думаю, я любила вас с самого начала, потому лишь, что она любила. Ее любовь звучала в каждой строчке и в каждом упоминании, в каждом письме.

Он не стал соглашаться, не стал и возражать, но промолчал, ожидая, что я продолжу.

– Что, если бы она не умерла? Что, если бы находилась здесь? – спросила я.

– Ее здесь нет, – мягко проговорил он. – И никогда не будет. Неважно, что мы с вами станем делать – или не станем, – ее уже не вернуть.

Я так долго обдумывала эти слова, что подумала, не задремал ли он.

– Но ведь я не должна любить вас так, как люблю? – спросила я.

– Как – так?

– Я любила преподобного Конанта. Я нежно его любила. А еще дьякона Томаса, хотя он не всегда мне нравился. Любила Нэта, и Финеаса, и Иеремию. Любила их всех – и продолжаю. Я любила по-разному. Кого-то больше, кого-то меньше. Но вас я люблю иначе. Это чувство мне ново. Оно как гора, которая придавила мне грудь. Я не думала, что любовь бывает такой.

– Она не такая, – прошептал он. – Да простит меня Господь, но обычно она не такая.

* * *

Упоминание о лагерных шлюхах не оттолкнуло меня.

Оно меня заворожило.

То, что он выразился столь грубо, описывая плотские потребности, должно было поколебать мои романтические представления. Я знала, что он этого добивался. Но его слова пробудили во мне странное влечение.