В деревянном сундучке в ногах кровати я обнаружила свои письма за все десять лет нашей переписки. Кровать по-прежнему ваша. И дом. И дочери. И весь здешний мир. И даже… Джон, хотя он и тогда, прежде, каким-то чудесным образом был и моим. Письма выцвели и измялись, будто вы часто их перечитывали. Как странно было увидеть их все, понять, как мой почерк менялся и удлинялся вместе со мной.

Как-то вечером Ханна заметила, что я раскрыла ваш сундучок и читаю лежащие в нем письма. Она позвала сестер, чтобы вместе с ними запретить мне «рыться в вещах их матери». Я показала им свое имя в конце писем.

– Ваша мать была моим первым другом, – сказала я. – Эти письма также принадлежат и мне.

Ханна недоверчиво поглядела на меня.

– Я писала ей. Множество раз. А она отвечала. Она была молодой, но уже очень влиятельной женщиной. Она представляла все то, чем я тогда не была.

– Вы странно выглядите, – сказала Рути. – Так говорит бабушка.

– Рути, это нехорошо. Нельзя повторять личные разговоры, – накинулась на нее Полли.

– Разговор не был личным, раз мы все его слышали, – невозмутимо парировала Рути.

Полли постаралась исправить положение:

– Но ведь странный – не значит плохой.

– Бабушка считает, что вы необычная, – призналась Ханна. – А тетка Анна – что ваша внешность будоражит.

Джон говорил то же, но я не стала об этом упоминать.

– Хотите, я почитаю вам эти письма? – спросила я.

Было уже поздно, девочкам давно пора было спать, но я чувствовала, что вот-вот совершится чудо. Между нами возникнет связь. Они сели вокруг меня, и я стала читать, начав с самого первого письма от 27 марта 1771 года, которое открывалось такими словами:

Дорогая миссис Элизабет!

Меня зовут Дебора Самсон. Уверена, вас предупредили, что я вам напишу. Пока что корреспондент из меня не очень, но я надеюсь многому научиться. Обещаю, что я буду стараться изо всех сил, чтобы мои письма были интересны, чтобы вам нравилось их читать и чтобы вы позволили мне и дальше писать вам. Преподобный Конант сказал, что вы добрая, красивая и умная женщина. Я не красива, но стараюсь быть доброй. И я очень умна.

В каждом письме я открывалась им, так же, как когда-то открывалась вам. Писем так много, что в тот вечер мы прочли лишь малую часть, но девочки почувствовали ко мне расположение – а этого не случилось бы, не будь нашей переписки, и я тихо плакала, чувствуя огромную благодарность к вам за то, что вы сохранили эти послания и подготовили для меня место в своей жизни. В их жизнях. Вы всех нас подготовили.

Мы продолжили чтение на следующий день, и на следующий. Им нравится, когда я читаю письма под деревом, где вы похоронены. Они называют его Маминым деревом, и я представляю, что вы, возможно, слушаете вместе с ними. Они смеются над тем, какой простушкой я была прежде и какой простушкой осталась, и удивляются, что вы когда-то были мне дорогим другом. Я тоже удивляюсь этому и потому все время вспоминаю Притчи, 16:9:

«Человек сам решает, по какой дороге идти, но Господь придает твердости его поступи».

Все дороги, по которым я шла, вели меня сюда, в Ленокс.

Дебора

* * *

Генерал Патерсон вернулся домой в декабре 1783 года. В 1775-м, когда он покинул Ленокс ранним субботним утром, земли тринадцати колоний на западе оканчивались у Аллеганских гор. Когда он вышел в отставку в конце 1783 года, Ленокс уже не находился у фронтира. Америка протянулась на запад до Миссисипи.

За почти девять лет отсутствия он приезжал домой всего дважды. В первый раз в семьдесят седьмом, чтобы похоронить свою сестру Рут, а во второй – чтобы похоронить жену. Он не предупредил нас, что возвращается, хотя мы ждали его с тех пор, когда после заключения Парижского мира в окрестности Ленокса стали возвращаться солдаты.