Но я выдержала трудный переход, лучше всех справлялась со строевой подготовкой и обращалась с ружьем так же быстро и ловко, как остальные солдаты в полку, и со временем окружающие перестали подмечать те черты, которые прежде могли бы вызвать вопросы.

Меня приняли как мужчину, потому что никто в полку и представить не мог, что я женщина.

* * *

Отчасти мою проблему решило назначение в караул. Роту капитана Уэбба поставили дежурить у воды – от Красного дома до большой цепи. Нас расставили по периметру лагеря, у самой реки, по одному через каждые пятьдесят ярдов. А так как через преграду не проходил ни один корабль, та часть реки, за которой мы наблюдали, оставалась спокойной и тихой. Война шла на юге, а нам, новобранцам в Уэст-Пойнте, оставалось лишь нести караул и маршировать, и других приказов мы не получали.

Я вызвалась дежурить в ночную смену, с десяти до двух, на самом дальнем, северном конце участка, где никто не хотел стоять, – хотя некоторые солдаты вытащили короткую соломинку и получили места ближе к цепи.

Теперь у меня была причина спать в то время, когда в бараках почти никого не оставалось, и покидать их, когда большинство моих товарищей готовились ко сну. Никто уже не обращал внимания на то, в какое время я моюсь или хожу в уборную. Близился июнь, становилось теплее, в закрытых бараках стоял невыносимый смрад от немытых и потных тел, к тому же по вечерам мои товарищи вели не самые пристойные разговоры, и я радовалась, что не должна больше находиться там, когда солдаты отходят ко сну. В один такой вечер к моему посту подошел генерал Патерсон, совершавший обход.

Я окликнула его, как и полагалось: «Стой, кто идет?» – и он в ответ скомандовал: «Вольно». После нашего прибытия в Уэст-Пойнт я видела его всего несколько раз, издалека, и снова изумилась тому, насколько он рослый.

Он показался мне очень высоким, много выше меня, и широким в плечах. Он был одет в белую рубашку и бежевые штаны, без мундира, без шляпы, и в свете луны выглядел бесцветным: он скорее походил на человека, который не может уснуть, чем на офицера, проверяющего караульных. Его лицо оставалось в тени, и я не сумела разглядеть его выражение. Я порадовалась, что и моего лица он не видит.

– Солдат, ты каждую ночь дежуришь у самой воды. Думаю, тебя могли бы сменить товарищи.

Меня удивило, что он знал об этом, хотя мой пост и находился ближе всего к Красному дому – а он там жил.

– Я сам вызвался, сэр, – отвечала я тихим, низким голосом. – Я люблю тишину.

– Я тоже, – откликнулся он. Я ожидала, что он сразу уйдет, но он замешкался. – Напомни мне, как тебя зовут?

– Роберт Шертлифф, генерал. – В животе у меня все сжалось, как и всякий раз, когда приходилось врать кому-то в лицо. – Из роты капитана Уэбба.

– А-а. Да-да. Робби. Робби и Джимми.

Он встал рядом со мной, не сводя глаз с реки, и несколько долгих минут не говорил ни слова. Его тоска ощущалась так явно, что у меня в горле встал ком. Мне невыносимо хотелось разделить с ним горечь утраты. Я стала думать, что сказать, – что угодно, лишь бы отвлечь нас обоих от печальных мыслей.

– Вы читали «Путешествия Гулливера», генерал? – ляпнула я.

Он резко повернулся и взглянул на меня сверху вниз, словно забыл, где находится.

– Читал, – едва ли не с удивлением ответил он.

– Какая часть вам больше понравилась?

Он немного помолчал, обдумывая ответ.