Я отшатнулась, боясь, что меня раскроют, что меня выдадут мои же кости. Солдаты часто приобнимали друг друга за плечи и спали вповалку. Но только не я. Я не позволяла себе – и им тоже – никаких фамильярностей.

– Неплохо, юноша. Неплохо. У тебя талант к ораторству.

Мне вдруг показалось, что меня навестил преподобный Конант, и сердце защемило от тоски по старому другу.

– Спасибо, генерал.

Он двинулся к Красному дому, пожелав мне спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

– Пусть завтра на дежурство выйдет кто-то другой, – велел он напоследок.

– Да, сэр, – ответила я. Хотя и не собиралась повиноваться.

* * *

– Ты снова здесь, Шертлифф, – только и сказал он следующим вечером в ответ на мое «Кто идет?», хотя я прекрасно видела, что это он.

– Извините, сэр. Мне больше нравится стоять в карауле. Не могу спать из-за жары.

– Понимаю. И будет только жарче. И комаров тьма.

– Меня они не беспокоят.

– Нет?

– Я недостаточно сладок, – искренне ответила я. Так всегда говорили братья.

Я не пыталась шутить, но генерал рассмеялся, и я выдохнула с облегчением, радуясь, что ему стало легче.

– У тебя проницательный взгляд, рядовой. Слишком проницательный для твоего возраста и гладких щек.

– Мои ученики говорили, что взгляд у меня устрашающий.

– Ученики? – Снова удивление.

– Да, сэр. Я был учителем в школе, прежде чем попал сюда.

Он сощурился. Он снова мне не поверил.

– Больше некому было учить детей. Все мужчины – более образованные, чем я, – ушли на войну. – Так и было, но я вся сжалась, произнося эти слова. Ведь это соответствовало тому, что он мог знать о Деборе.

Он склонил голову к плечу, вгляделся в мое лицо и вскинул бровь, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. А потом снова заговорил:

– Я тоже когда-то работал учителем в школе. После того, как умер мой отец, и до того, как я женился. Кажется, будто с тех пор прошла целая жизнь.

– Мне так жаль, генерал Патерсон, что ваша жена умерла, – выпалила я.

Он замер.

– То есть… миссис Патерсон. Простите. Мне очень жаль, сэр. Я соболезную вам и вашим детям. Ваша утрата… тронула… многих из нас. Все знают, что вы многим пожертвовали… чтобы быть здесь.

Я все испортила.

Я мысленно винила себя, проклиная и свой неуемный язык, и грозящее выскочить из груди сердце. Он упомянул о своем браке, и я ухватилась за его слова. Мне нельзя было ничего ему говорить. Вместо этого стоило написать письмо – письмо от Деборы Самсон – и в нем излить душу, всю мою любовь к дорогой Элизабет и сочувствие к нему – человеку, которого я бесконечно уважала и которым искренне восхищалась.

Но этот мужчина не был моим давним другом по переписке. Этот мужчина не был моим дорогим мистером Патерсоном. Он был бригадным генералом, человеком, которому подчинялись и я, и остальные солдаты и офицеры в Уэст-Пойнте, человеком, с которым я никогда не осмелилась бы заговорить, если бы не знала его.

Он не ответил на мои неловкие соболезнования. Он лишь стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на воду. Ночь выдалась такой тихой и спокойной, что звезды отражались в глади реки, и от этого казалось, что мы стоим и смотрим на них с божественного крыльца. Эта картина напомнила мне сны.

– Мы словно летим, – проговорила я, не в силах дольше выносить его тоскливое молчание.