– Бог мой, нет. Ты хочешь, чтобы я бросился со скалы и утопился?

Я молчала, не зная, всерьез ли он это сказал.

– Генерал, вы не любите сонеты?

– Я не люблю Откровения Иоанна Богослова.

– А я люблю, – выдохнула я. – «Но никто ни на небе, ни на земле, ни под землей не мог раскрыть свиток и посмотреть, что внутри». – Это была моя самая любимая часть. – Они великолепны. Крылатые чудовища, четверо всадников, небеса, что разворачиваются, подобно свитку. Какой сюжет!

– Землетрясения, плач, солнце, обращенное в пепел, и луна, превратившаяся в кровь?

– Да!

– Ты очень странный юноша, Шертлифф.

– Да, сэр. Знаю. – Он и представить не мог, какой я на самом деле странный.

Он рассмеялся, тихим, рокочущим смехом, который скоро – когда генерал запрокинул голову – перерос в громкий вой.

– Сэр?

Он закрыл руками лицо, продолжая смеяться.

Я не представляла, что делать, – то ли смеяться с ним вместе, то ли коснуться ладонью его лба и проверить, нет ли у него жара.

Он потрепал меня по плечу и поправил мне шляпу, не переставая хохотать, и от этого у меня в груди будто что-то сдвинулось.

Луна омывала своим светом его лицо, его глаза блестели от смеха. Я почти могла разглядеть, какого они цвета, – холодного бледно-голубого, – а когда он смеялся, за красиво очерченными губами белели крепкие зубы. Я отвела взгляд.

– Еще там говорится про радужный трон, – пробормотала я, – и арфы, и золотые сосуды с благовониями, в которых заключены молитвы святых.

– Да. И про бездонный колодец, и про саранчу размером с лошадь, с женскими волосами и львиными зубами.

– Мне бы хотелось все это увидеть, – призналась я, украдкой взглянув в его смеющееся лицо.

– А что ты скажешь о голоде, чуме, смерти?

– Но ведь все эти беды приносят огромные боевые кони! – воскликнула я. – Они страшны… и… великолепны.

Он помотал головой, пожелал мне спокойной ночи и направился к Красному дому, а его смех еще долго звучал среди деревьев.

Я же до конца дежурства гадала, что за странное чувство поселилось в моей груди.

– Все дело в его внешнем облике, – шептала я. – Это лишь восхищение, которое мне внушает его внешность.

Необычное чувство снова всколыхнулось в сердце, но я безжалостно подавила его.

Мужчины меня не интересовали. Не в этом смысле. Я никогда не находила их привлекательными, никогда не лелеяла девичьих фантазий, что встречу свою любовь. То, что я обратила внимание на форму губ генерала, меня встревожило.

– Он вовсе не такой, каким ты его представляла, – сказала я себе.

Генерал обращал на себя внимание выдающимся ростом и телосложением. В нем было не меньше шести футов и двух дюймов, и он казался худым, как и все мы, – учения, тяжелый труд и война снимали со всех мужчин излишки, – но от этого его крепкие мышцы стали еще заметнее. Он не носил парик, и волосы у него были темные, с рыжеватым отливом, но, возможно, в юности он был совершенно рыжим.

Мне нравилось на него смотреть.

Я нахмурилась. Осознание этого меня не успокоило. Никто еще не вызывал у меня подобных чувств. Я никогда прежде не обращала внимания на внешность мужчин. Ни жителей Мидлборо, ни братьев Томасов, ни солдат в моей роте. Сердце у меня не билось быстрее, а внутренности не сворачивались узлом, когда мужчины оказывались рядом.

– Это оттого, что он застал тебя врасплох, – сказала я себе. – Ты думала, что знаешь Джона Патерсона, но в действительности не знала. И от этого неожиданного открытия у тебя все внутри перевернулось.