Делэнси и его банда грабителей и мародеров носили красные мундиры и считали себя британскими солдатами, но на деле больше походили на наемников-гессенцев, чем на британцев, хотя Делэнси и называл себя полковником. Целые общины объявляли о своей лояльности британской короне, надеясь, что отряд Делэнси пощадит их имущество и жизни.

Основной проблемой в нагорье оставалась доставка припасов, но последней каплей стало столкновение у моста Пайнс, случившееся вскоре после моего прибытия в Уэст-Пойнт. Делэнси и его люди напали на оборонительные рубежи на северном берегу реки Кротон, близ Йорктауна, в округе Уэстчестер: их охранял Род-Айлендский полк, где вместе с белыми служили и чернокожие солдаты. Полковника Кристофера Грина – белого командира полка, приходившегося кузеном генералу Натаниэлю Грину, – вытащили из палатки, изуродовали и убили. Его труп обнаружили примерно в миле от лагеря: возможно, жестокость, с которой с ним разделались лоялисты, была местью за то, что он набирал в солдаты чернокожих и поддерживал их стремление воевать против Короны.

В конце июня корпус легкой пехоты, в состав которого попала и я, отправили следить за боевыми позициями и перемещениями врага, в том числе и людей Делэнси. В одном из портов Коннектикута ожидали доставки ценного для армии груза; предполагалось, что мой корпус будет патрулировать нейтральную территорию и тем самым обеспечит безопасную доставку долгожданной провизии и боеприпасов. Для многих из нас это была первая возможность понюхать пороху, и все вокруг почти дрожали от воодушевления, которого я, впрочем, не разделяла. Даже Джимми был сам не свой от радости. Биб тоже не мог сдержать восторга.

– Я уложу красномундирника, – бахвалился он, – даже если это будет стоить мне жизни.

– Уходим налегке. Мы будем часто и много перемещаться. Собирайтесь разумно. Возможно, мы не вернемся до конца лета, – наставлял нас капитан Уэбб.

Я не сумела поговорить с генералом перед отбытием и чувствовала себя глупо от того, что мне хотелось с ним попрощаться. В момент слабости я написала ему короткое письмо от имени Деборы Самсон, поставила дату – 1 апреля – и сунула его в стопку писем, адресованных близким и родным моих товарищей, которые я помогала писать. А потом отнесла все почтальону, убежденная, что мое письмо в конце концов доберется до генерала и никто ни о чем не догадается. Даже если я по какой-то причине не вернусь – а я это допускала, – он узнает, как много Элизабет – и он сам – значили для меня. Письмо было осторожным и кратким, но я радовалась, что его написала.

* * *

Мы не пошли в сторону Уэстчестера: нашу роту, состоящую примерно из пятидесяти человек, задержали, а люди полковника Джексона двинулись на юг. Мы видели, как они уходили, партия за партией, и думали, что последуем за ними, чтобы прикрыть тыл, хотя обычно легкую пехоту высылали вперед. Прождав весь день, готовые двинуться в путь в любую минуту, мы в конце концов провели еще одну ночь в бараках. Никто не знал, куда нас отправят, а капитан Уэбб молчал как рыба. В последний момент нам велели убрать синие мундиры в заплечные мешки и вместо них надеть охотничьи рубахи разных оттенков коричневого и зеленого. С треуголок сняли все перья, а часть солдат получила вместо них широкополые фетровые или соломенные шляпы.

Мы не знали, какое нас ждет задание, но понимали, что нельзя будет привлекать к себе внимание и что чем меньше людей знает о плане операции, тем лучше. Нам тоже лучше было оставаться в неведении. Сведения о перемещении войск часто продавали врагу: верить нельзя было никому, даже солдатам.

Мы двигались на север, покрывая за день по десять миль, держась у реки, так что она все время оставалась справа от нас, пока вечером пятого дня не прибыли в Кингстон, отстоявший от Уэст-Пойнта на пятьдесят миль. Мы дождались темноты и только тогда вошли в город. Нас провели в пустовавшее здание склада близ верфи и приказали ждать.