— Зачем ты потревожила покой спящих? — надтреснутым голосом поинтересовалось это чудовище.

— Я нечаянно! — сипло выдохнула я, продолжая пятиться.

— Тот, кто тревожит спящих, должен иметь плату и дать выбор. Я жду.

Ещё шаг, и моя спина упёрлась во что-то холодное и твёрдое. Не дерево. Насколько помнилось, у меня за спиной в пределах пары метров крупнее куста ничего быть не должно. Ожидая ещё одной проблемы, я медленно обернулась и почувствовала подступающую к горлу тошноту. Позади меня стоял полуразложившийся труп в доспехах, мутными глазами глядящий прямо перед собой. Мой испуганный вскрик в сумеречной тишине леса показался неуместным и жалким. Впрочем, продолжать пугать птичек никто не позволил: холодная ладонь сомкнулась на моём горле. Дышать, и то получалось весьма условно, какие уж тут крики?

— Ты потревожила покой спящих по прихоти? — продолжил допытываться тот, что вылез из каменной чаши. Сейчас он уже стоял рядом; и если держащий меня труп был просто холодным, то от этого тянуло холодом, как от промышленной морозилки.

— Вы были потревожены по моей воле, — раздался уверенный голос, в котором сквозили рычащие ноты едва сдерживаемого гнева. Никогда не думала, что это скажу, но… Господи, как же я рада видеть этого блохастого хама! — У меня есть плата, и я готов предоставить выбор.

В тот же момент рука на шее разжалась, и я неаккуратной кучкой осела у ног покойников, слушая свист в собственных лёгких, наконец-то получивших достаточно кислорода, и радуясь, что под шерстью синяки заметны не будут. Всё внимание присутствующих (и моё в том числе) оказалось приковано к стоящему на краю огороженного камнями пространства Праху. Кот задумчиво поигрывал молотом с таким видом, будто тот бумажный.

— Назови.

— Плата — ваша свобода. Выбор — сдаться или умереть.

— Принимается. Но разбудил нас всё же не ты, — кажется, в скрипучем голосе красноглазого проскользнул сарказм. Прах, мучительно скривившись, ответил что-то на незнакомом мне языке.

— Тцажесь, — с уже совершенно откровенным сарказмом заявил покойник. Кот попытался что-то, судя по интонации, возразить, но был перебит отрицательным покачиванием головы и всё тем же ехидным «тцажесь». Ещё раз выразительно поморщившись и раздражённо прижав уши, он что-то буркнул. Перебросил молот в левую руку, в два шага подошёл ко мне, рывком за шкирку поставил на ноги, и…

Честно говоря, я так и не поняла, почему не впилась в него от возмущения всеми когтями сразу. Видимо, сыграл роль эффект неожиданности. В смысле, я ожидала всего, чего угодно — злобного рычания, ругани, пинка под зад, оплеухи. Но никак не крепких объятий и поцелуя.

Единственная мысль, промелькнувшая у меня в голове, была «странно, а целуются они почему-то так же, как люди».

Выпустив, кот задвинул меня себе за спину и прошипел:

— В лагерь. Быстро!

Только зря старался. От шока, возмущения и злости меня буквально парализовало на месте. Только правое ухо, кажется, начало нервно подёргиваться.

— Ты… — наконец смогла выдавить я.

— Быстро!

Но в начавший завязываться диалог вмешался третий, бросив короткую фразу на всё том же незнакомом языке. Прах тихо и очень задушевно выругался.

— Не лезь под ноги и постарайся выжить, — рявкнул он мне, поудобнее перехватывая молот.