Бояре толклись на вечевой ступени, звали народ всем миром отстоять своего князя. Выходил и сам Иван Ростиславич, видел людское море, слышал призывные крики: «Ты - наш князь! Умрём за тебя!»

    Радовался люд галицкий злой радостью - не принимали они Владимирка Володаревича, пришёл он самочинно, нарушив древнее вечевое право города самому выбирать себе главу. Ивана Ростиславича принимали со всей ротой, он обещал ходить в воле Боярского Совета, и Галичу было выгодно держать у себя «своего» князя. Такой и вольности их не ущемит, и от врага защитит. А враг - вот он, у ворот стоит!

    Упреждённые бежавшими под защиту городских стен поселянами, галичане спешно вооружались. Кузнецы отложили орала и лопаты, спешно ковали мечи и топоры. Бронники клепали кольчуги и шлемы, щитники делали щиты. Бояре из кожи вон лезли, стараясь перещеголять один другого - у кого отроки одеты справнее, у кого брони новее да мечи острее.

    У самого Ивана дружина была невелика - часть воев оставил он в Звенигороде, защищать мать. Хотел было по весне перевезти княгиню в Галич, да война помешала. С пятью десятками воев прибыл, но полсотни мечей - не войско. У иного боярина столько же отроков.

    Не было бы счастья, да несчастье помогло. Хоть и малое время просидел Иван на столе, а успели заметить и полюбить его горожане. Потому как княжий суд он судил по Правде , и уже передавалась из уст в уста байка о крестьянине, что приехал на боярское подворье, привёз дань из деревеньки. Замешкался на дворе, пришлось заночевать тут же, в людской. А за ночь кобыла ожеребилась во дворе, вот и надумал боярин отобрать жеребёнка - дескать, всё, что на моём дворе, то моё. Ещё и кобылу надумал взять - негоже, мол, дитяте без матери. Кто-то надоумил мужика пасть в ноги князю, а Иван и рассудил: чья кобыла ожеребилась, того и жеребёнок. Правда то или нет, а только с той поры пошла про Ивана молва, что не даёт он в обиду простой люд. Вот и потянулись в его дружину молодцы - иные сбегали, не спросясь отцова благословения. Молодой князь принимал всех - воевать намеревался всерьёз, ради победы и Галицкого стола готов был поступиться родовым обычаем.

    В соборе заканчивалась служба. Крестясь, последний раз подходили к кресту бояре, за ними теснились тиуны, воеводы и старшие мужи. Простой люд стоял поодаль, почтительно расступался и кланялся, когда знатные мужи проходили мимо. Вышли уже почти все, задержался только Иван Ростиславич и несколько его ближних мужей. Среди них был Мирон, оставивший в Звенигороде молодую жену и малых сыновей. Он держался по левую руку от князя.

    Отец Онуфрий, незлобивый и тихий нравом человек, вздыхал, раздумчиво осеняя себя крестным знамением.

    - Ох, грехи наши тяжкие, - поварчивал, - и за что насылает Господь такое испытание? Чем мы прогневали Его? В такие дни душа должна о вечном заботиться, а ныне что зрю в людях? Не о спасении души, не о Боге их помыслы - о войне и душегубстве! И за что такая напасть?

    Иван помалкивал, слушая воркотню попа. Нынешний молебен был посвящён скорой победе над врагами.

    - Из-за меня копья ломаются, - сказал он наконец. - Осерчал Владимирко Володаревич, как стола его лишили.

    - Сам! - воздел отец Онуфрий палец. - Сам себя стола лишил, ибо непотребствовал много и грехи его велики были суть! А и Галич тоже супротив Божьего промысла пошёл - ибо всякая власть от Бога. Господь суров, но и милосерд. Карает он нас за наши грехи, но и воздаёт каждому по справедливости.

    - Что же выходит, отче? Владимирко Володаревич Галичу за грехи был послан?

    - За грехи наши тяжкие.