|
Посемье последний раз испытало половецкий выход ещё в начале правления князя Изяслава Мстиславича, когда зорили по всему Новгород-Северскому княжеству богатые дома и поместья братьев-Ольжичей, а между Курском и Переяславлем метался Глеб Юрьич, в одиночку воюя с Изяславом. Ближе к городам деревни стояли и в десять, и в двадцать дворов, но чем дальше к степи, к берегам тревожно-порубежного Псёла, тем беднее были люди. Иные ютились в землянках, вырытых в оврагах, у некоторых не было вовсе никакой скотины - эти жили охотой и тем, что росло на крошечных клочках пашни. Попадались места и вовсе пустые, где лишь обгоревшие остовы изоб, торчащие под снегом, говорили о том, что когда-то тут жили люди. Всё же какое ни есть полюдье собрали - можно было думать, что зиму пережить удастся.
Наконец-то после зимних холодов с крыш закапала капель, сугробы стали оседать, появились первые проталины, лёд на реке потемнел и вздулся, и Елена в новой лисьей шубке решила проехаться берегом Десны. Изяслав не стал отговаривать жену - он весь был в думах о новых битвах и распрях. Княгине заложили возок, и она выехала из надоевшего города к Десне - сперва мимо городских улиц, храмов и торжищ, посадов, потом через предместья и наконец вот он, берег реки. Ещё сонная, Десна уже сердито ворочалась подо льдом и местами, где по берегам пригрело солнышко, виднелась тёмная ледяная вода. Леса по дальним берегам стояли прозрачные, голые, лишь вербы и орешник оделись первыми пушистыми Побегами. Небо понемногу синело, облака расходились, и солнце проливало тепло на обнажившуюся местами землю. Елена велела остановить возок на высоком берегу, вышла, несмотря на волнение мамки и двух девок, и встала, придерживая руками полы подбитого собольим мехом корзна и глядя на тянущиеся над рекой птичьи стаи. Ветер трепал её убор, залезал под корзно, холодил, но Елене казалось, что это не ветер - это тоска сжимает сердце. Хотелось лететь в никуда, как те птицы. А может, они потому и кричат так тяжко, что ведают - там, вдалеке, им будет ещё хуже, чем здесь? Она не помнила, сколько так стояла, забыв обо всём и молча тоскуя. Топот копыт вывел её из задумчивости. Сопровождавшие отроки подобрались, готовые к бою, а девки с тревогой позвали из возка - забывшись, Елена всё-таки отошла от них по берегу. С сотню всадников намётом шли через поле, но скакали не спеша - выпрямившись в сёдлах, уверенные и гордые. За широкими плечами переднего билось алое корзно - яркое пятно на фоне серо-буро-синих одеяний его спутников. Он осадил крупного серого в яблоках коня в нескольких шагах от Елены. Княгиня вздрогнула, когда жеребец взрыл влажную землю сразу всеми четырьмя ногами. Всадник спешился легко, как птица слетела, и встал перед нею видением недавнего прошлого. Это был тот витязь, что померещился ей на подворье ещё осенью. Те же длинные волосы на плечах, то же красивое лицо и серые твёрдые глаза, тот же разворот плеч. Он был уже немолод - явно за тридцать, но от этого ещё более красив. От него веяло мужественностью и спокойной силой - тем, что всегда заставляет биться чаще женское сердце. Будь у него в волосах венок из синих цветов, совсем бы подумалось Елене, что это бог весны Ярила проскакал к Десне. - Испугалась? - спросил витязь. И У Елены ноги подогнулись: голос его был под стать красоте - негромкий, волнующий, чуть рокочущий, как рык зверя. Княгиня помотала головой, неосознанно попятившись - впрямь почувствовала в витязе зверя, который может уволочь её в лес. В памяти встали детские сказки о волках-оборотнях, что выходили из чащи и женились на понравившихся девицах, прежде силой умыкнув её у родных. От таких оборотней потом и рождались чудо-храбры, про которых слагали сказки. Он шагнул к ней порывистым плавным движением сильного зверя. |
