Изменить размер шрифта - +
А до чего вылощенный, знаешь, даже странно было видеть такого опрятного человека… Мы то

все были такие грязные… Вообще немецкие офицеры хорошо одеты и хорошо сложены, все они очень рослые. Так вот, он жаловался, что у нас женщины

несговорчивые, не хотят нигде бывать с немцами. Прежде чем приехать сюда, он был в Париже, и парижские женщины будто бы сговорчивее…
– Проститутки есть повсюду, – буркнул Деде.
Иветта внимательно следила за говорливым и сердитым утенком, который опять уже плыл по пруду, обретая все свое достоинство и стыдливо пряча под

водой уродливые лапки.
– Мне пора, – сказала Иветта. – Мама не встает с постели и все время плачет о папе. Сколько я ей ни твержу, что ему ничего не грозит, раз он

ничего не сделал, и что мне непременно позволят передать ему сухари, она все плачет и плачет!
– Если ты не возражаешь, я не пойду тебя провожать. Впрочем, ты все равно на велосипеде, – сказал Деде и в свою очередь прямо посмотрел в ее

обведенные синевой глаза понимающим мужским взглядом.
Он глядел ей вслед. В чем загадка Иветты?… Что думает, чего хочет эта непостижимая Иветта?… Андре сидел в кресле лицом к пруду, придавленный

тоской, которая была не под силу даже ему, мужчине. А парк, его потерянный рай, расстилал перед ним свой атлас, бархат, муар, свои гобелены, где

из за деревьев выглядывают библейские лани, грациозные, глупенькие, прелестные и загадочные. Когда рядом была Иветта, парк переставал быть

парком, он становился просто шлейфом ее платья… «С молодыми и мало мальски хорошенькими они любезны… Слишком любезны». Андре представил себе

камеру, он знал, что такое камера! Представил себе комнату, где происходит допрос, и офицера, блондина лейтенанта, высокого, вылощенного…

Вспомнил взгляд Иветты, когда он, Деде, сказал: «Проститутки есть повсюду…»
Андре охватила тоска, такая тоска, которая оставляет глубокий след на всю жизнь. Только бы Иветта сдержала обещание и написала ему. Вдруг ее

опять заберут? Боши вроде собак: собаки любят возвращаться на то место, где уже раз мочились, а если боши побывали в каком нибудь доме, весьма

вероятно, что они придут туда снова. Андре закашлялся – как будто у него есть время хворать!

«Папу я не видела, – писала Иветта, – и передач не принимают…»
«Папу перевезли в Париж, в тюрьму Френ, мае так и не удалось его повидать», – писала Иветта.
«У нас нет известий о папе», – писала она.

Железные шторы были опущены, и Андре опять пришлось обратиться в кондитерскую к мадам Бенуа.
– Иветта в лечебнице, – вздыхая, рассказывала мадам Бенуа, – у нее воспаление брюшины. Я уверена, что мадам Валлон бросится в воду, если Иветта

умрет! Подумайте только, какое страшное несчастье! Такая красивая девушка, такая милая, услужливая…
– Но ведь она не умерла? Скажите же мне правду!
– Нет, нет! Говорят, у нее аппендицит, какой то особенно злокачественный аппендицит… Мать уверяет, что это аппендицит.
– А вы знаете, в какой она лечебнице?
Мадам Бенуа ответила не сразу, она без всякой надобности переставляла пустые хрустальные вазы на белом с золотом столике.
– Конечно, не мое дело давать вам советы, мосье Деде, но лучше не ходите туда… Мадам Валлон совсем потеряла голову.
– Послушайте, мадам Бенуа, если Иветта жива и даже если она умерла, все равно скажите, где она!
Мадам Бенуа разглядывала кружевные манжетки на своих сморщенных и унизанных кольцами руках.
– Ну, если вы настаиваете… Она в лечебнице доктора Машона.
Быстрый переход