– Говорят, стучит она помаленьку, доносит этим… Партейным уполномоченным. Кто кулак, а кто нет… Может, перепадает ей за это. Грош какой нинабудь. Про нас точно настучит, ежели увидит.

– Ты оставайся здеся, хоть в тот угол забейся… Да сундук спрячь куды нинабудь. Сарай сараем, а барахла эвон сколько! Мне то бояться нечего, я баба бездомная, мне ночевать негде, постараюся отвлечь.

С этими словами Манефа исчезла, а Федор встряхнул головой: не привиделось ли ему то, что случилось в эту ночь?!

Даже ущипнул себя.

Он, Федор Чепцов, пристрелил своего лютого врага – Глеба Еремина. Думал, на душе легче станет, но – не тут то было! Словно почву у себя из под ног выбил тем самым выстрелом.

…В темноте, перед самым рассветом они с Манефой вошли в деревню. Оголодавшие, изможденные, кое как держась на ногах. Но – с сундуком! Федор чувствовал – не одна жизнь еще оборвется из за этих таракановских сокровищ.

Тайник он обнаружил случайно: сунул как то руку в лисью нору, а там… Кое как выворотили с Манефой из земли. Хорошо, лошадь была – без нее бы никак. Оказалось – сокровища кулака Тараканова.

Сам владелец за ними вскоре явился, завязалась перестрелка.

Потом ГПУшник Еремин попытался отобрать. Тоже пулю схлопотал, как и Тараканов.

Свою деревню он не узнал. Огурдино напоминало пепелище. Запах гари чувствовался везде, кое где дымились головешки. Сердце от увиденного сжималось. Поплутав, решили остановиться в сарае Емельяновны, манефиной соседки. В темноте кое как пристроили сундук, Федор только вытянул ноги на сене – сразу уснул.

Сколько проспал – не помнит. Проснулся, когда солнце светило вовсю. Оказался почему то раздетым и в обнимку с Манефой, которая – в одном исподнем. Увидел ее, хотел сначала оттолкнуть, но женщина не спала, прилипла к нему, стала осыпать поцелуями.

Двое истосковавшихся по ласке прижались друг к другу так, словно ближе их никого не было на свете. Накопилось любви столько, что за один раз не выплеснуть. И откуда только силы взялись! Устраивали короткие передышки, потом – снова и снова. Каким ветром их прибило друг к другу?

Федор ни о чем не думал в эти минуты, Манефа тихо постанывала, и что то неразборчиво нашептывала, все целуя и целуя его. Блаженство продолжалось до тех пор, пока Федор случайно не разглядел в окне приближающийся силуэт Емельяновны.

Все помнилось смутно: как удалось с первого раза взорвать Чивилинские хоромы, как оттуда стали выскакивать в горящем исподнем красноармейцы, а их из винтовок снимали храповские стрелки, как потом увидел на гимнастерке Еремина перешитую пуговицу . Все перевернулось в нем с этой пуговицей, завертелось, и уже не остановить… Все!

Федор ударил кулаком по бревну: хочешь, не хочешь, но начинать как то надо. Без жены, без своего угла, без хозяйства… С Манефой – такой же горемыкой, как и он сам.

От размышлений отвлек звонкий окрик Манефы:

– Здорово, соседка! Далеко ль собралася?

Федор напрягся: сейчас Емельяновна войдет в сарай, а он – без портков. Позорище то! И сундук опять же посредине валяется, словно бесхозный, тоже не дело.

– О, господи! – опешила хозяйка. – Откель тебя черти принесли?! Чаво тебе в моей сарайке надобно? Аль приспичило?

– Сама знашь, – Манефа перегородила ей дорогу, уперев руки в бока. – Жить мне негде. Раньше я в тюрьме сидела, а теперича выпустили. Пусти ненадолго, немного ить прошу.

– Вроде немного, токмо… – Емельяновна замялась, подбирая слова, будто не манефин ухажер, а ее хахаль в это время поджидал в сарае свою ненаглядную. – Токмо…

– Да говори уж, не боись.

В этот момент Федор, пряча сундук под досками, неосторожно задел старое корыто, висевшее на гвозде, и оно с грохотом свалилось на дощатый пол.