В последние годы Махфуз все чаще обращается к традиционным арабским повествовательным формам, стремясь использовать заложенные в них выразительные возможности для создания подлинно национального арабского романа, не похожего на западный и возрождающего к новой жизни все художественные богатства арабского культурного наследия. После того как еще в «Преданиях нашей улицы» он опробовал форму арабского народного романа–сиры, он строит роман «Зеркала» по образу средневекового биографического свода. В «Ночах тысячи ночей» продолжает сказки Шехерезады, щедро вводя в повествование чудеса, волшебные превращения и козни ифритов. В «Путешествии Ибн Фатумы» воскрешает средневековый жанр рихля — описания путешествия по заморским странам. Герой его всю жизнь странствует в поисках земли обетованной, сравнивая обычаи других стран и народов (в них узнаются страны и народы нашего, современного мира) с порядками и обычаями своей родной страны.

В наши дни к ценностям культурного наследия обращаются писатели многих стран, противопоставляя их опасности утраты культурной памяти, опасности, очень обострившейся в эпоху, когда, с одной стороны, широко пропагандируется культ индивидуализма, а с другой — нарастает лавина массовой, усредненной культуры.

Поэтому, стремясь возродить традицию, Махфуз оказывается на переднем крае современности. А отстаивая «традиционные» нравственные ценности, выходит в универсальность, ибо ценности эти имеют общечеловеческое значение. Традиционные мифопоэтические образы Махфуза несут в себе мечту об идеале, совершенстве, гармонии, мечту, которая была свойственна человеку во все века. Когда жизнь разрушает надежды на близкое осуществление идеала, человек–художник возвращается к мечте извечной, черпает веру и духовные силы в идеалах предков, в их гуманистических, жизнеутверждающих мифах и легендах. Тем самым он отодвигает мечту вдаль, но не дает ей уйти из жизни.

Я расскажу вам историю нашей улицы, или, вернее сказать, предания нашей улицы. Сам–то я, правда, был очевидном событий лишь последнего времени, происходивших на протяжении моей собственной жизни. Но записал все истории со слов рассказчиков — а в них недостатка нет. Каждый живущий на нашей улице пересказывает эти предании так, как слышал их в кофейне, где проводит вечера, или от своего отца и деда. Эти рассказчики и послужили мне единственным источником. А поводов для повторения рассказов всегда хватает. Тяжко ли у кого на душе, страдает ли и несправедливой обиды, он непременно укажет рукой на Большой дом, возвышающийся в той стороне, где кончается улица и начинается пустыня, и с горечью промолвит: «Это дом нашего деда. Мы все плоть от плоти его и должны по праву владеть его имением. Отчего же мы голодаем и почему терпим обиды?!» А потом примется рассказывать известные наизусть истории Адхама, Габаля, Рифаа и Касема — славных сынов нашей улицы.

Дед же наш — настоящая загадка. Он прожил столько, что и вообразить себе невозможно, о его долголетии пословицы ходят. А когда состарился — уже давным–давно, — уединился в своем доме и с тех пор никому не показывался на глаза. Возраст деда и его затворничество порождают множество разных фантазий и кривотолков. Как бы то ни было, звали его Габалауи, и по его имени стала называться улица. Он был владельцем всех здешних земель и того, что на них, а также прилегающих к улице возделанных участков пустыни. Однажды я слышал, как один из жителей рассказывал о Габалауи: «От него пошла наша улица, а от улицы Египет — прародина мира.