— Мы терпим нищету и страдаем от несправедливости, — проговорил Хамдан, — поэтому и решились прийти к тебе, чтобы ты сам увидел, как мы несчастны.

— Клянусь твоей жизнью, — вмешалась Тамархенна, — даже тараканы не вынесли бы такого существования!

Тут Даабас не выдержал и почти прокричал:

— Большинство из нас — нищие! Наши дети голодают, наши лица опухли от побоев и пощечин футувв. Разве такая жизнь достойна потомков Габалауи и наследников его имения?!

При этих словах рука эфенди судорожно сжала четки, он воскликнул:

— Какого имения?

Хамдан пытался помешать Даабасу говорить, но тот — словно хмель ударил ему в голову — продолжал:

— Большого имения! Не гневайся, господин управляющий. Я имею в виду всю ту землю, которой владеет наша улица, возделанные поля и участки окрестной пустыни. Имение Габалауи, господин! Уже не сдерживая гнева, эфенди закричал:

— Это земля моего отца и деда! Вы не имеете к ней никакого отношения! Вы рассказываете друг другу всякие небылицы и верите в них, но у вас нет никаких доказательств!

Тут хамданы заговорили разом, особенно выделялись голоса Даабаса и Тамархенны:

— Об этом все знают! Все!

— Все? — возмутился эфенди. — Ну и что же? Если вы скажете, что мой дом принадлежит не мне, а кому–то другому, разве этого достаточно, чтобы отнять его у меня? Проклятые гашишники! Скажите мне, кто–нибудь из вас получил хоть миллим из доходов от имения?

— Наши отцы получали!

— И у вас есть доказательства?

— Они говорили нам, — проговорил Хамдан, — и мы верим им!

— Это наглая ложь! Убирайтесь отсюда, пока вас не выгнали!

— Покажи нам десять условий! — потребовал Даабас.

— С какой это стати? Кто вы такие и какое имеете к ним отношение?

— У нас есть право!

В это время за дверью раздался голос Ходы–ханум, жены управляющего:

— Хватит тебе разговаривать с ними! Не утруждай себя понапрасну!

— Лучше выйди сама и рассуди нас! — сказала Тамархенна.

— Это разбой средь бела дня! — срывающимся от гнева голосом проговорила Хода–ханум.

— Да простит тебя Аллах, госпожа! Во всем виноват наш дед, который удалился от мира, — ответила ей Тамархенна.

В этот момент Даабас, подняв голову, громовым голосом закричал:

— О Габалауи! Взгляни на нас! Ты оставил нас на милость тех, кто не ведает милосердия!

Голос его звучал так громко, что казалось, он должен достичь слуха Габалауи. Но эфенди, задыхавшийся от злобы и гнева, еще громче вопил:

— Вон! Вон из моего дома, немедленно! Хамдан растерянно пробормотал: «Пошли!», повернулся и зашагал к выходу. Остальные молча последовали за ним, даже Даабас, который, однако, еще раз вскинул голову и с той же силой крикнул:

— О Габалауи!

27.

С побледневшим от гнева липом эфенди вошел в гостиную, где его поджидала Хода–ханум.

— Чувствую я, — удрученно сказала она, — что этим дело не кончится. Теперь вся улица будет судачить о том, что произошло. Если мы не примем мер, нам придется плохо!

— Низкая чернь! — с отвращением проговорил эфенди. — И они еще смеют претендовать на имение! Это же не улица, а пчелиный рой, а они еще говорят о своем благородном происхождении!

— Чтобы навести порядок, надо позвать Заклата. Он ведь получает свою долю от доходов. Пусть займется делом вместо того, чтобы прохлаждаться на наши деньги!

Эфенди пристально посмотрел на нее и спросил:

— А как же Габаль?

— Габаль? Он наш воспитанник, наш сын! — спокойно и уверенно ответила ханум.