— В каком бы качестве ты ни соблаговолил ее принять, я отдал поэму тебе, Октавиан; но взамен я хочу просить у тебя одной милости.

— Условия, Вергилий?.. А я-то полагал, что это замыслено как подарок ко дню рождения…

— Это подарок, и без всяких условий: тебе решать, окажешь ли ты мне просимую милость или нет.

— Что ж, выкладывай свои условия; я заведомо им подчиняюсь. Но помни о своих собственных словах, мой Вергилий! — И лукавая дружеская хитринка снова мелькнула в глазах Цезаря. — Щади побежденного и потому умеряй свою надменность.

«Будущее», — молвил раб из глубины толпы.

Да, о нем-то он все время и помышлял: будущее, неизмеримо глубокое будущее человека и его добродетели, будущее смирения, — но в какое поверхностное настоящее все это снова превратил Цезарь, как хитро все повернул… Ну что ж — пускай «Энеида» достанется ему.

— Ты ограничил право отпуска рабов на волю, Август; но позволь уйти моим.

— Что? Прямо сейчас?

— Какой странный вопрос! Сейчас или не сейчас — не все ли равно?

— Не сейчас, Август, но сразу после моей кончины. Таково будет мое завещание, а тебя я прошу подтвердить его.

— Да конечно, я это сделаю… Но ты подумал о своем сводном брате, Вергилий? Он ведь, насколько я помню, ведет твое хозяйство в Андах. Согласится ли он с таким распоряжением? Ему придется туго, если ты разом лишишь его всех рабов…

— Мой сводный брат Прокул уж как-нибудь управится. К тому же он человек добрый, и они, даже получив вольную, наверняка у него останутся.

— Ну что ж, это уже не мое дело, мне ведь надо только подписать… Право же, Вергилий, если это единственное условие, которое ты намеревался поставить, мы могли бы и не затевать столь затяжной спор.

— Может, в нем все-таки и был прок, Октавиан.

— Да, прок был. — Август кивнул с серьезным и добрым выражением лица. — Прок был, хоть ты и отнял у меня немало времени.

— Но еще остается завещание, Октавиан…

— Если я не ошибаюсь, ты уже давно оставил его у моего архивариуса.

— Да, но теперь его надо дополнить…

— Из-за рабов? Тут спешить некуда: тише едешь — дальше будешь; с таким же успехом ты можешь все это оформить в Риме.

— Да и еще кое-что надо изменить; я не хочу откладывать.

— Вот для себя ты спешишь, а для меня нет… Однако же насколько срочен твой документ — это решать только тебе, и я не вправе, да и не хочу препятствовать тебе оформить его именно сейчас; только у меня на это уже нет времени, и потому я попрошу тебя передать или переслать его мне позже, дабы я засвидетельствовал и скрепил его своей печатью…

— Плотий или Луций — или оба вместе — принесут тебе завещание, Август; благодарю.

— Время торопит, мой Вергилий; представляю, с каким нетерпением меня там ждут… Тем более что и Випсаний Агриппа наверняка уже прибыл… Мне пора…

— Да, тебе пора…

Таинственным образом комната вдруг опустела; они были одни.

— К сожалению… Пора идти…

— Мысли мои будут в пути с тобою, Октавиан.

— Твои мысли и твоя поэма.

Взмах руки Цезаря — и, будто возникнув из пустоты, два раба стали перед сундуком и ухватились за его скобы.