Старуха ждала на нижней площадке, чтобы выпустить его.

— Не напроказничал? — спросила она.

— Нет, мэм. Не напроказничал.

С тарелкой в руках Лукас вошел в дверь своего дома и начал подниматься по лестнице. Его одолевало ощущение, что что-то не так, что это досконально знакомое ему место (где несла газом лестница, с тусклыми лампочками и деловито шуршащими бумагой крысами) изменилось за сутки, сделалось копией себя самого, копией нечеткой — в отличие от абсолютно четкого дня, проведенного им на фабрике.

Гостиная по-прежнему оставалась самой собой. Отец, как и раньше, сидел в кресле у окна, пристроив рядом свою машину.

Лукас сказал:

— Добрый вечер, отец.

— Привет, — ответил отец.

Его работа заключалась в том, чтобы дышать и смотреть в окно. Он занимался ею уже больше года.

Лукас достал из буфета три тарелки и разложил по ним принесенную еду. Одну тарелку он поставил перед отцом и сказал:

— Твой ужин.

Отец кивнул, но продолжал смотреть в окно. Вторую тарелку Лукас понес матери в спальню.

Она лежала в постели — как сегодня утром, когда он уходил, и как вчера вечером. Дыхание ее, этот невесомый, чуть скребущий звук, наполняло темноту. Лукасу на мгновение показалось, что квартира похожа на фабрику, а родители — на машины, которые всегда остаются собой, всегда поджидают, пока Лукас придет, потом уйдет, потом снова придет.

Он сказал с порога:

— Мама, я принес тебе ужин.

— Спасибо, милый.

Он поставил тарелку на столик возле кровати. Сам сел на краешек матраса рядом с неясным контуром матери.

— Может, тебе порезать? — спросил он. — Может, я тебя покормлю?

— Ты такой хороший. Такой хороший мальчик Посмотри только, что с тобой сделалось.

— Мама, это всего лишь пыль. Она отмоется.

— Нет, милый. Я так не думаю.

Он отломил вилкой кусок картофелины и поднес ей ко рту.

— Поешь, — сказал он.

Она не реагировала. Повисло молчание. К удивлению Лукаса, ему от этого стало неловко.

— Может, тогда музыку послушаем?

— Давай, если хочешь.

Он взял с прикроватного столика музыкальную шкатулку, повернул рычажок. Шкатулка тихо запела:

Если б с мольбою к небу воззвать,

Бой за свободу переиграть,

Снова заставить сердца их стучать,

К жизни вернуть наших милых.

— Не сердись на меня, — сказала мать.

— Я и не сержусь. Ты хорошо сегодня поспала?

— Как тут уснуть, когда твой брат так шумит?

— Как он шумит? — спросил Лукас.

— Он поет. Пусть кто-нибудь ему скажет, что голос у него совсем не такой ангельский, как он думает.

— Саймон поет тебе?

— Ага, но слов я никак не разберу.

— Поешь немножко, хорошо? Тебе надо есть.

— Как по-твоему, он не мог выучить какой-нибудь другой язык?

— Тебе все приснилось.

Он снова взял вилку, поднес кусок картофелины вплотную к ее губам. Она отвернулась.

— Он с колыбели такой. Все время то плачет, то поет, как раз когда вздремнуть вздумаешь.

— Мама, пожалуйста.

Она открыла рот, и он, как только мог бережно, положил в него еду. Мать сказала с набитым ртом:

— Прости меня.

— Ты жуй. Жуй и глотай.

— Если б узнать, что ему от меня нужно, он, может, и отстал бы.

Скоро он понял по ее дыханию, что она уснула.