— Хочешь, чтобы я сходила с тобой?

— Что такое человек? И что я? И что вы?

— Прошу тебя, Лукас. Я очень тронута, на самом деле. Но я не могу ее принять.

— Тот человек ушел.

— Завтра вернется.

— Не вернется. Это миска была у него последней. Он сказал, что уезжает.

— Бедняжка ты мой.

И как ему было выговорить то, что хотелось, — здесь, во мраке передней (где по-прежнему скалился козлиный череп), протягивая ей единственное отысканное им сокровище, которое она не хотела принять?

— Прядильщица ходит взад и вперед под жужжание большого колеса.

— Тсс, тише! Соседей переполошишь.

Лукас не рассчитывал, что его слова прозвучат так громко. Он не рассчитывал заговорить снова, еще громче:

— Невеста оправляет белое платье, минутная стрелка часов движется медленно.

— Пожалуйста, не надо. Зайди, нехорошо так декламировать в передней.

— Проститутка волочит шаль по земле, ее шляпка болтается сзади на пьяной прыщавой шее. Девять месяцев, что зреет плод, миновали, близятся изнеможенье и боли.

Кэтрин молчала. Она словно бы по-новому взглянула на него.

— Что ты сказал?

Он не знал. Как будто бы она никогда раньше не слышала, как он говорит словами книги.

— Прошу, Лукас, повтори, что ты сказал?

— Не помню.

— Ты говорил про прядильщицу. Ты говорил про невесту и… проститутку. Про женщину, которая собирается родить.

— Это была книга.

— Почему ты это сказал?

— Слова приходят ко мне сами собой. Я не знаю как.

Она наклонилась ближе к нему, вглядываясь ему в лицо, как если бы слова были написаны на нем, плохо, но все же различимые, читаемые с трудом.

Она сказала:

— Ты правда не знаешь, да? Ох, Лукас, я боюсь за тебя.

— Нет, пожалуйста, не бойся за меня. Тебе надо за себя бояться.

— У тебя есть дар, — сказала она притихшим голосом. — У тебя есть страшный дар, ты знаешь об этом?

Какое-то мгновение он думал, что Кэтрин говорит о миске. Та и вправду была страшным даром. Может, она вообще ничего не стоила, а он отдал за нее деньги, которые должен был потратить на еду. И Кэтрин от этой миски что за польза? Лукас так и стоял с протянутыми руками, кровь шумела у него в ушах. Он был и мальчиком, купившим миску, и мальчиком, который ее Лукасу продал. Тот, другой мальчик, наверно, уже возвращается домой к родным и несет им еду. Нет, Лукас мог быть только тем, кто купил миску. Он мог только стоять перед Кэтрин со своим страшным даром в руках.

Она нежно (он никогда в жизни не знал такой нежности) взяла у него из рук миску. Она теперь была у нее в руках.

— Ну что нам с тобой делать? — произнесла она. — Как жить твоим отцу с матерью?

— В этот час я с тобой говорю по секрету, этого я никому не сказал бы, тебе одной говорю.

— Не надо. Хватит.

— Мертвые поют для нас из машин. Они по-прежнему с нами.

— Перестань. Говори своими словами.

— Саймон хочет женится на тебе в стране мертвых. Он хочет, чтобы ты была там с ним.

Она в досаде тряхнула головой:

— Послушай меня. Замечательно, что тебе захотелось купить мне эту миску. Ты милый, щедрый мальчик. На эту ночь я оставлю миску у себя, а завтра продам ее и верну тебе деньги. И пожалуйста, не обижайся.

— Не доверяй своей швейной машине. Не надо слушать, что она тебе поет.

— Тсс, если мы каждый вечер будем так шуметь, нас сгонят с квартиры.

— Тебе кажется, что я жажду тебя удивить? Удивляет ли свет дневной? Или горихвостка, поющая в лесу спозаранку?

— Иди домой.