Сразу перед игрой у сетки церемониально подбрасывают монетку, чтобы решить, кто подает первым. Очередной уимблдонский ритуал. Почетный жеребьевщик в этом году – Уильям Кейнс в сопровождении судьи и рефери турнира. Уильям Кейнс – семилетний мальчик из Кента, заболевший в два года раком печени и каким-то образом переживший операцию и ужасную химиотерапию. Здесь он представляет Cancer Research UK. Он розовощекий блондин, по пояс Федереру ростом. При жеребьевке толпа одобрительно ревет. Федерер все время отстраненно улыбается. Надаль на другой стороне сетки пританцовывает на месте, как боксер, мотая руками перед собой, как маятник. Не знаю, показывают американские телесети жеребьевку или нет, входит эта церемония в контракт или они вставляют рекламу. Когда Уильяма Кейнса уводят, слышатся новые крики зрителей, но рассеянные и неорганизованные, большинство не очень понимает, как реагировать. Как будто стоило ритуалу кончиться – и все осознали, почему здесь был этот ребенок. Когда ребенок с раком подбрасывает монетку в этом финале мечты, захватывает ощущение чего-то важного, чего-то одновременно комфортного и нет. У этого ощущения, что бы оно ни значило, то свойство, когда понимание вертится где-то на языке, но остается неуловимым по меньшей мере первые два сета.

Красоту топового спортсмена почти невозможно описать прямо. Или воссоздать в ощущениях. Форхенд Федерера – великолепный текучий хлыст, бэкхенд – одноручник, хоть плоский, хоть с верхней подкруткой, хоть резаный – причем у резаного удара такая сила, что мяч в полете меняет форму и скачет по траве где-то на уровне лодыжки. У его подачи скорость мирового класса, а по степени пласировки и разнообразию к нему и близко никто не подходит; движение при подаче гибкое и неэксцентричное, специфическое (по телевизору) только из-за угреподобного щелчка всем телом в момент удара. Его интуиция и чувство корта – потусторонние, а работа ногами – лучшая в игре: в детстве он был еще и одаренным футболистом. Все это правда, и тем не менее ничто из этого по-настоящему не объясняет и не позволяет представить тех ощущений, которые испытываешь, когда видишь игру этого человека вживую. Когда лично лицезреешь ее красоту и гениальность. К эстетике надо вести в большей степени через околичности, опосредованно или – как поступил Аквинский с собственной неописуемой темой – пытаться определить подобные вещи в категориях того, чем они не являются.

И первое здесь: это нетелегенично. По крайней мере, не полностью. У телевизионного тенниса есть свои достоинства, но у этих достоинств есть свои недостатки, и главный – некоторая иллюзия близости. Замедленные повторы, крупные планы и графика – за всеми этими преимуществами зрители даже не понимают, как много теряется при трансляции. И большая часть того, что теряется, – чисто физическое ощущение топового тенниса, чувство скорости, с которой движется мяч и реагируют игроки. Эту потерю легко объяснить. Приоритет телевидения во время розыгрыша – охват всего корта, внятный вид, чтобы зрители видели обоих игроков и общую геометрию игры. Следовательно, телевидение выбирает точку зрения над головой и за одной из задних линий. Вы, зритель, на высоте и смотрите сверху вниз из-за корта. Эта точка зрения, как вам скажет любой студент-художник, ведет к «перспективному сокращению» корта. Реальный же теннис, как ни крути, трехмерный, но изображение на экране телевизора – только 2D. Потерянное (или, скорее, искаженное) на экране измерение – это длина реального корта, двадцать четыре метра между задними линиями; и скорость удара, с которой мяч преодолевает эту длину, на телевидении смазывается, а вживую – страшно наблюдать.