И, возвращаясь к первоначальной теме, если телевидение может привлечь к себе Офисного Джо с помощью внутренних шуток и иронии, оно может и облегчить болезненную нестыковку между потребностью Джо подняться над толпой и его неизбежным статусом члена Аудитории. Ведь пока телевидение может льстить Джо насчет его способности «видеть насквозь» претенциозность и лицемерие отживших ценностей, оно может вызывать в нем чувство тайного превосходства, которого приучило жаждать, и поддерживать зависимость от циничного просмотра телевизора – ведь только это и вызывает то самое ощущение превосходства.

И пока ТВ может дрессировать зрителей смеяться над тем, как персонажи бесконечно стебут друг друга, считать насмешку одновременно режимом социального взаимодействия и главной формой искусства, оно может усиливать свою странную онтологию публичности: самая пугающая перспектива для хорошо обработанного зрителя – это открыться для чужих насмешек, продемонстрировав устаревшие выражения ценности, эмоций или уязвимости. Другие люди становятся судьями; наивность – преступлением. У хорошо надрессированного зрителя вырабатывается еще более сильная аллергия на людей. Еще более сильное одиночество. Всесторонняя ТВ-дрессировка Офисного Джо на тему того, каким он может показаться, предстать наблюдающему взгляду, делают настоящие встречи с людьми еще страшнее. Но телевизионная ирония предлагает решение: дальнейший просмотр ТВ начинает выглядеть почти необходимым исследованием, уроками по тому, как напустить на себя пустое, скучающее, видавшее виды выражение лица, которому Джо должен научиться, чтобы завтра решиться на мучительную поездку в ярко освещенном метро, где толпам скучающих людей приходится смотреть друг на друга, потому что больше смотреть не на что.

Как институционализированная телевизором ирония связана с американской прозой? Ну, для начала американская литература, как правило, изучает американскую культуру и обитающих в ней людей. Говоря о культуре, надо ли тратить ваше время, указывая, насколько сильно телевизионные ценности повлияли на современную атмосферу пресыщенной мировой скорби, самоироничного материализма, пустого равнодушия и иллюзии, будто цинизм и наивность – это взаимоисключающие вещи? Можно ли отрицать связь, с одной стороны, беспрецедентно мощного всеобщего медиума, утверждающего, что между изображением и содержанием нет реальной разницы, и, с другой стороны, возникновения «тефлонового президентства», индустрии загара и липосакции, популярности вогинга и циничного синтипоп-призыва «позировать»? Или что в современном искусстве телевизионное высокомерие к «лицемерным» ретроценностям вроде оригинальности, глубины, принципиальности не имеет никакого отношения к тем рекомбинантным стилям «апроприации» в искусстве и архитектуре, в которых «прошлое становится пастишем», к повторяющимся сольмизациям Гласса и Райха, к самоосознанной кататонии целого взвода подражателей Реймонда Карвера?

На самом деле пустое, анемичное, скучающее выражение лица, ставшее для моего поколения новой версией крутости, выражение, которое один мой друг называет «девушка, которая танцует с тобой, но, очевидно, предпочла бы танцевать с кем-нибудь другим», – это тоже про ТВ. В конце концов, «телевидение» буквально означает «видеть далеко», и наши шесть часов в день не только помогают нам близко и лично пережить Панамериканские игры или операцию «Щит пустыни» как нечто близкое и личное, но и, наоборот, учат нас к реальным, живым, личным и близким событиям относиться так же, как к удаленным и экзотическим: словно нас от них отделяет физика и стекло, словно они существуют только как представление, ожидающее нашей крутой рецензии.