|
Развитие персонажей подменяется скоростью и яркостью. Люди мелькают и исчезают; какое-то событие кричаще заявляет о себе, сворачивается и больше никогда не упоминается. Здесь есть дерзкий, непочтительный отказ от «устаревших» концепций вроде единого сюжета или постоянных персонажей. Вместо них нам предлагают серию ослепительно изобретательных пародийных виньеток, спроектированных так, чтобы уместиться в 45 секунд близкого к дзену промежутка внимания, к которому нас приучило ТВ. В отсутствие сюжета виньетки объединяет настроение – гротеск, стазис от перевозбуждения, вызванный слишком большим выбором и полным отсутствием руководства, и непочтительная дерзость по отношению к телевизионной реальности. И здесь есть – в стиле фильмов, музыкальных клипов, снов и телевизионных программ – повторяющиеся «ключевые образы», – отсюда экзотические наркотики, экзотические технологии, экзотическая еда, экзотические болезни кишечника. А то, что «Мой кузен, мой гастроэнтеролог» более всего озабочен пищеварением и испражнением, не случайность. Его издевательский вызов читателю – точно такой же, что и у телевизионного потока реальностей и вариантов: ПОГЛОТИ МЕНЯ – ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ НАСТОЯЩИЙ ПОТРЕБИТЕЛЬ.
Работа Лейнера – пока что лучший текст в области Имидж-Фикшена – одновременно потрясающая и незапоминающаяся, чудесная и до странного пустотелая. Я так подробно говорю о ней в заключение потому, что из-за своего мастерского поглощения тех самых приемов, которые телевидение само еще раньше поглотило из постмодернистского искусства, книга Лейнера кажется окончательным союзом американского телевидения и литературы. Еще, похоже, она со всей очевидностью высвечивает главную беду Имидж-Фикшена: сегодня лучшие образцы этого поджанра – веселые, раздражающие, замысловатые и невероятно поверхностные; они обречены на поверхностность уже одним своим желанием высмеивать ТВ-культуру, чьи насмешки над самой собой и надо всеми ценностями уже заранее поглощают любые попытки высмеять ее. Попытка Лейнера «ответить» телевидению с помощью иронического преклонения слишком легко встраивается в надоевший телевизионный ритуал притворного почитания. Она обречена. Очень даже возможно, что мое жалобное оплакивание невозможности бунтовать против ауры, которая поощряет и обесценивает любые попытки бунта, больше говорит о моем собственном положении внутри этой ауры и о том, что у меня нет никакого рецепта, чем о том, что американская литература исчерпала свои возможности. Следующее поколение настоящих литературных «бунтарей» в нашей стране вполне может возникнуть в виде какой-нибудь странной группы антибунтарей, прирожденных вуайеристов, тех, кто каким-то образом посмеет отойти от иронического просмотра, кому хватит детской наглости поддерживать словом и делом недвусмысленные принципы. Кто относится к неказистым, старым, немодным человеческим проблемам и эмоциям американской жизни с почтением и убежденностью. Кто сторонится чувства неловкости и модного нынче безразличия. Эти антибунтари, разумеется, устареют даже раньше, чем начнут писать. Они обречены. Они слишком искренние. Очевидные конформисты. Отсталые, старомодные, наивные, анахроничные. Может, в этом и будет вся суть. Может, поэтому они и будут настоящими бунтарями. Настоящее бунтарство, насколько я могу судить, это риск встретить неодобрение. Прежние постмодернистские повстанцы рисковали нарваться на охи и визги: шок, отвращение, возмущение, цензуру, обвинения в социализме, анархизме, нигилизме. Сегодня риски изменились. Новыми бунтарями, возможно, будут творцы, готовые рискнуть тем, что их высказывание заставит читателя зевнуть, закатить глаза, прохладно улыбнуться, толкнуть соседа локтем в ребра, что одаренный иронист будет их пародировать или воскликнет: «Ох, как банально». Готовые рискнуть нарваться на обвинения в сентиментальности, мелодраме. В излишней доверчивости. В мягкости. |
