Мне не передать чистейший сюрреалистический масштаб происходящего: высящийся корабль, канаты, шпалы, якорь, причал, просторный ляпис-лазурный купол неба. Карибское море, как обычно, без запаха. Пол Палубы 12 – подогнанные доски из того же пробкового и ароматного дерева, какое можно встретить в сауне.

Впрочем, глядеть вниз с большой высоты на соотечественников, гусиным шагом убредающих в дорогих сандалиях в охваченные нищетой порты, – не самый славный момент люксового круиза 7НК. Американский турист в групповом движении являет что-то неизбежно коровье. Есть в нем какая-то жадная безмятежность. Точнее, в нас. В порту мы автоматически становимся Peregrinator americanus, Die Lumpenamerikaner. Теми, Что Отвратительны. Для меня бовискофобия даже еще больший мотив оставаться в порту на корабле, чем полуагорафобия. В порту я сильнее всего чувствую себя виноватым в предположительной причастности. Раньше я почти не покидал США, а уж в составе состоятельного стада – и вовсе ни разу; и в порту – даже здесь, находясь надо всем на Палубе 12, только наблюдая, – я по-новому и по-неприятному осознаю, что я американец – точно так же, как вблизи с большим количеством небелых внезапно осознаю, что я белый. Не могу не представлять, как они нас видят, эти бесстрастные ямайцы или мексиканцы, прежде всего неарийская претеритная команда «Надира». Всю неделю я ловлю себя на том, что пытаюсь как-то дистанцироваться в глазах команды от прочего коровьего стада, как-то рассопричастить себя: я отказался от камер, солнечных очков и пастельной карибской одежды, в кафетерии я подчеркнуто ношу поднос сам и рассыпаюсь в благодарностях за малейшую услугу. И тогда как многие мои спутники кричат, я особенно горжусь тем, что экстратихо говорю с матросами с особенно плохим английским.

В 10:35 на небе, таком синем, что глазам больно, всего одно-два облачка. Пока что каждый рассвет в порту был пасмурным. Затем поднимающееся солнце набирается сил и как-то разгоняет облака, и на час-другой небо кажется рваным. Затем к 8:00 распахивается, как глаз, бесконечная синева и держится все утро – всегда с одним-двумя облачками в отдалении, словно для масштаба.

Теперь внизу, по мере медленного приближения справа к пирсу другого ярко-белого мегакорабля, среди работников пирса разворачиваются массовые копошащиеся маневры с канатами и уоки-токи.

А затем, в конце утра, отдельные облака начинают двигаться друг к другу, так что в полдень они сцепляются, как детали мозаики, и к вечеру мозаика сложена, а небо – цвета старых монет.

Но, конечно, все это мнимое несопричастное поведение с моей стороны само по себе мотивировано тем самым самоосознанным и несколько снисходительным переживанием из-за того, каким я кажусь другим, а оно (это переживание) на все сто присуще обеспеченному американцу. Часть общего отчаяния на этом люксовом круизе состоит в том, что что бы я ни делал, мне не сбежать от своей сущностной и по-новому неприятной американистости. Отчаяние достигает пика в порту, у релинга, когда я гляжу сверху вниз на то, чем не могу не являться. Хоть внизу, хоть наверху – я американский турист, а потому ex officio большой, мясистый, красный, громкий, неотесанный, снисходительный, эгоистичный, испорченный, заботящийся о внешнем виде, пристыженный, отчаявшийся и жадный: единственный известный в природе вид плотоядных коровьих.

Здесь, как и в других портах, все утро вокруг «Надира» жужжат водные лыжи. В этот раз их с полдесятка. Водные лыжи – комары карибских портов, раздражающие, неуместные, но всегда в наличии. Их шум – нечто среднее между полосканием рта и бензопилой. Я уже устал от водных лыж и сам никогда на них не катался. Я где-то когда-то читал, что водные лыжи невероятно опасные и высокоаварийные, и это меня злорадно утешает, когда я смотрю, как вокруг выделывают иероглифы из пены блондины с плоскими животами и солнечными очками на флуоресцентных шнурках.