Время от времени они обращались в Руанское обществопо вопросам сельского хозяйства, в Парижскую академию наук, даже в нормандский парламент, и теперь дело дошло до Королевского совета. Но в настоящий момент высшие структуры королевской власти, казалось, уже истощили свое былое могущество. Каждый был озабочен главным образом своей собственной судьбой, и все чаще и чаще орудия труда становились орудиями войны.

То, что случилось, произошло на севере Барфлера: один из тех, кто добывал соду на побережье, поссорился с крестьянином, обремененным большой семьей. В драке они убили друг друга. Тремэн, у которого были свои интересы в стекольном производстве, поспешил вмешаться в это дело, чтобы оказать помощь вдовам этих двух убитых. Его душа была полна печали, и мысли были горькими. Эта революция, круша все на своем пути, приближалась, и Тремэн боялся – больше, чем подстрекательства к братству и свободе, он опасался пробуждения низменных инстинктов…

Но сейчас, вернувшись домой и войдя в столовую, где горели свечи и стол был празднично накрыт, он надеялся, что ему удастся избавиться от дурного настроения.

– Что мы сегодня празднуем? Может быть, у нас нежданные гости? – снимая свой плащ с тройной пелериной, спросил он у Потантена, который поспешил ему навстречу, чтобы помочь раздеться.

– Не думаю, месье Гийом. Стол накрыт только для двоих.

– А!..

Он привел себя в порядок, смыв дорожную пыль и переодевшись, и, войдя в столовую, задал тот же вопрос жене. Она не ответила ему. При этом на ее лице он заметил горькую улыбку, которую счел дурным предзнаменованием. Поскольку в данный момент она не была расположена к беседе, Гийом предпочел обратить внимание на свой изголодавшийся желудок. Он проглотил, не глядя, три десятка устриц, прежде чем решился перейти к омлету с трюфелями, дивный запах которых с самого начала терзал его обоняние.

Агнес сидела напротив, бледная, бархатистая и прекрасная, как черный ирис. Она почти не притронулась к еде, внимательно наблюдая за своим супругом из-под полуопущенных век Она подстерегала его как хищник, как тигрица, выслеживающая свою жертву, притаившись за деревом, уверенная в том, что последнее слово будет за ней. Пламя высоких свечей освещало и резко очерчивало все неровности и морщины на его вызывающем лице, обрамленном ореолом цвета меди, заставляя переливаться постоянно меняющееся отражение в его странных зрачках, таких же рыжеватых и диких, как спутанная грива его жестких густых волос. Можно ли было испытывать к такому человеку одновременно и в равной степени страстную любовь и жгучую ненависть?.. Глядя на Гийома в эту минуту, Агнес внутренне яростно сопротивлялась охватывающему ее желанию разрушить препятствие, возникшее вдруг между ними, броситься в его объятия, покрыть страстными поцелуями его лицо, но вдруг, как в тумане, перед ее глазами возник расплывчатый силуэт женщины в белом… И тогда сладкие мечты покинули ее, и она, как обманутая жена, не могла больше ни о чем думать, кроме как о страшной мести. И готовность пойти ради этого даже на преступление охватила ее с такой силой, что она поняла: может быть, вопреки всему, ужасный граф де Нервиль действительно ее отец…

Стоя за спиной стула своего хозяина, Потантен наблюдал за этими слишком спокойно сидящими за столом людьми, сердито поджав губы, – ему определенно не нравилось то, что здесь происходило сегодня вечером…

В то время как Гийом расправлялся с пирогом, начиненным сочными сливами, мадам Тремэн обратилась к слуге:

– Потантен, проследите, пожалуйста, чтобы заменили тарелку месье…

– Но… она вовсе не грязная, – заметил Тремэн.

– Она запачкана, и нет ничего более сложного оттирать потом пятна от фруктового сока, смешанного с сахаром. Делайте, как я сказала, Потантен. Принесите ту, что приготовлена для десерта… Подайте ее месье и после этого можете уходить.