Пойми, тут у тебя везде свои! Что случись, есть кому помочь. А там? Даже похоронить некому!

Туда тысячи поехали! Такие как я!

Вот и управятся сами! Не лезь!

Как? Без меня воюют? Нет! Я не хочу на заднице мох отращивать. Ведь ни кого-то, наших ребят отправили! Я их всех знаю! Классные пацаны!

Ты с Катькой говорил? Она согласна?

Плакала, отговаривала, но я сказал, что наш с нею пацан воровать не будет и станет жить в нормальной квартире! Я заработаю для него!

Крест над головой! — не выдержал Яшка.

Тогда будет пенсию получать за меня и вырастит сына. Но я вернусь. Мне даже цыганка так сказала!

Нашел, кому верить, дурье!

Короче, я ведь не советуюсь. Для себя все решил и тебя предупредил.

Эх! Сколько сил ухлопал, чтоб из лопуха фартового слепить. И этот линяет!

Не фартового, мужика ты из меня сделал. И спасибо тебе на том. Даром твое не пропало, оно со мной. И поверь, дышать в тюрягах и в бегах куда как хуже, чем уйти на войну, зная, что и себя защитил, и сына не только на день нынешний, а и на будущее.

Кто это тебе мозги засушил? Ботаешь, ровно по радио шпаришь! Дурак! На войну идут те, кому большего не дано, кто нигде и никому не нужен. А у тебя кентыш наметился. Зачем от него сваливать? Другое надыбай, коль фарт осточертел. Я знаю, что вытворяет война с мужиками! Сколько их вернулось героями, а сдыхали в зонах нищими. Их слава яркая как салюты и такая же короткая как они. Погасли, и все забыто. А ордена и медали продают потом на барахолках. Кто на хлеб иль на бутылку. Кто нынче считается с афганцами? А ведь тоже воевали мужики! И гибли. Сколько вдов и сирот осталось! Кто им помогает? Никто! Когда много героев, память людей скудеет. Черствеют сердцем. И тебя это ждет. Чечня — это котел, какой будет кипеть долго.

Но кто-то должен его остудить? Или ждать нам, пока они придут сюда, одних — в заложники, других — в рабов, а детей в бомжи повыкидывают? Ни хрена не

обломится им эта затея! Да и я решил, не могу отсиживаться. Поеду со всеми! — не уступал Толик.

Ты не спеши, не горячись! Подумай. Будь я твоим отцом, оттыздил бы и не пустил, но ты меня не послушаешься, вздохнул Яшка грустно.

А знаешь, я ведь не один. Со мной Колька- Чирий едет.

Мать твою! Съехала крыша у всех!

Нет! Мы пацанву в надежные руки отдаем. Под твое начало. Ты их не оставишь. Состряпай из них приличных мужиков, сбереги до нашего возвращения. И хоть когда-нибудь навести моих. Договорились?

Ладно! Хиляем на хазу! Менты уже давно ласты сделали, а у меня там еще чифир есть. На вечер хватит, — вспомнил Яшка, идя след в след за Пузырем.

Толик не задержался в землянке. Вскоре ушел, а человек еще долго сидел, задумавшись над услышанным.

Нет, Яшка, конечно, не понял Толика. Он совсем иначе смотрел на жизнь, но пацанов он учил фарту, показывал, раскрывал секреты, но свои мозги не вставишь, не заставишь ребят жить по-своему. Они перенимали у него лишь то, что считали нужным для себя.

«Все разные! Вон Колька-Чирий — последний прохвост. Сколько девок поимел, счету нет. Редкая падла, жлоб! Ничего светлого в душе, хотя еще серьезным мужиком не стал. Толян совсем другой, слишком серьезный. С детства в стариках канает, а вот на какую глупость решился. Не иначе, Чирий уломал. Хотя, куда ему? Колька — бздилогон, за чужой спиной храбрый. Хотя, какое дело мне?» — глотнул остывший чифир и лег на топчан. Перед глазами поплыли доски на потолке. Он пытался вспомнить, как долго строил вот эту землянку. Бомжи над ним подтрунивали, мол, к чему тебе хоромы? Но Яшка решил по-своему.