Только вновь обретя кольцо, я сообразила, какой тяжелой была бы эта потеря для Клэр. И тогда еще больше обрадовалась, представив, в какой восторг пришла бы подруга от моей находки. Она наверняка возблагодарила бы Господа, я же благодарила растаявший снег. Клэр увидела бы чудо в том, что я назвала бы просто переменой погоды. Даже если бы минувшей зимой я умерла от голода или замерзла на льду, кольцо все равно обнаружилось бы и блестело себе среди травы. Огюст наверняка меня понял бы. Будь он рядом, мы тут же принялись бы обсуждать чудеса и случайности. Но теперь я осталась одна наедине с размышлениями, и опыт подсказывал, что дела Господни творятся неожиданно, а Его благодать порой непросто постичь.

Мысли дикие, верно, но и я одичала. Вздорные, неприличные идеи – но ведь и я сама уже стала такой. В своем одиночестве я уподобилась острову. В саду моем росли колючие кусты и цветы, похожие на пятиконечные звезды. Камни заменяли мне мебель. Волны учили меня жизни. Печаль то переполняла меня, то отступала, и тогда радость, подобно приливной волне, вновь ко мне возвращалась.

Я устроилась у пещеры и стала наблюдать за восходом луны и за тем, как понемногу всё ярче загораются звезды. На память пришли строки:

Прочитав вслух кусочек псалма, я задумалась. А ведь звезды и есть слова, и я поняла это только на острове.

Глядя на море, я думала: ты ничего обо мне не знаешь, тебе совсем нет до меня дела, но сколько же радости ты мне приносишь! А потом обратилась и к волнам: а вы – настоящая загадка! Вы постоянны, но всегда меняетесь! Вы и пленяете, и утешаете.

Я продолжила жить, понемногу свыкаясь с одиночеством, но Богу было угодно снова нарушить мой покой.

Ранним утром я готовилась идти на рыбалку: надела коричневое платье Дамьен, привычно повесила нож на пояс.

Вышла из пещеры и направилась к берегу, напевая гальярду, которую когда‐то играл Огюст. Мне вспомнилось, какой звонкой и чистой у него получалась мелодия, вспомнился задумчивый, вопросительный взгляд любимого, голос во тьме, и вдруг… я услышала чей‐то крик.

Что это, эхо? Или у меня просто разыгралось воображение? После смерти Дамьен я ни разу не слышала человеческой речи. Крик повторился. Мужчина звал кого‐то на незнакомом языке – и ему ответили.

Я подскочила и со звериным проворством вскарабкалась повыше на скалы и спряталась там, а потом, осторожно выглянув из-за камней, оглядела берег.

Передо мной были два двухмачтовых судна, но не узких и вытянутых, как у местных народов, и не таких высоких, как корабли у нас на родине, а широких и округлых, доверху заваленных сетями с серебристой рыбой. На корабликах не было ни знамен, ни флагов.

На ближайшем к берегу судне двое мужчин чистили рыбу, опустившись на колени. А еще один, в красной шляпе, раскладывал треску на берегу сушиться. Гости моего острова были далеко внизу и с высоты казались совсем маленькими. Увидеть меня они никак не могли, но я не на шутку перепугалась, ведь раньше на мой остров никто не заплывал. Я насчитала двенадцать мужчин: восемь трудились на кораблях, трое – на суше, а один шел к берегу по мелководью.

Два года назад я со всех ног бросилась бы бежать к незнакомой лодке с криками: «Спасите!» Теперь же затаилась среди камней и тихо наблюдала за незнакомцами. Они были загорелые, мускулистые, суровые на вид; с длинными растрепанными волосами. Впрочем, я и сама, скорее всего, выглядела не лучше с моими‐то босыми ногами и обгоревшим лицом.

Чужаки перекрикивались, громко смеялись, справляли нужду, где хотели, а вовсе не в расщелине, где мы устроили уборную. Они беззастенчиво швыряли на землю рыбьи кишки, разоряя мой остров, но притом работали так ловко, что успели почистить несколько сотен тресковых тушек. Одним точным движением ножа они вспарывали брюхо одной рыбе, а через мгновение уже брались за следующую.