– Если хочешь дожить до завтра, слушай внимательно. Усек?

Аксельссон закивал.

– Я сейчас уйду. А ты немедля тащишь свою поганую жопу в отделение, к вертухаям, и умоляешь их посадить тебя в изолятор. Просишь добровольную изоляцию, объяснив, что у нас на руках твой приговор. Базара не будет. Но ты ни в коем случае не вякнешь, кто тебя предупредил! Усек?

Аксельссон закивал, еще усердней. Хильдинг выпрямился, коротко хохотнул, собрал слюну, демонстративно двигая щеками, вытянул губы, завис прямо над физиономией Аксельссона и медленно сплюнул.

•

Эверт Гренс не хотел идти домой. Он устал, после побега Лунда каждый вечер оставался в кабинете, как всегда, когда случалось что‑то из ряда вон выходящее. Годы уже не те, это понятно, седой, под шестьдесят, вдогонку за автобусом бежать трудновато, тело двигалось медленнее, в руках нет былой твердости, где‑то в груди таилась эта проклятая внутренняя необходимость, она заводилась и заводила его, ей было плевать на месяцы, отнятые у жизни, она подгоняла его до тех пор, пока он не получал мало‑мальски пригодные ответы – в итоге какой‑нибудь псих отправлялся за решетку. Он чувствовал, силы пока есть, но все чаще думал о том, что ждет его через несколько лет, о пенсии, о конце, о смерти. Он подменил настоящую жизнь этой вот мнимой жизнью, был своей профессией, и только, не частным лицом, не дедом, не отцом, а теперь даже и не сыном, он был комиссаром уголовной полиции Гренсом, пользовался уважением и преимуществами, нередко связанными с этим рангом, и ужасался убожеству своего существования и грядущему одиночеству, вдвойне отвратительному оттого, что он его не желал.

Нынче вечером он тоже не пойдет домой. Будет бродить по коридорам, сидеть в своем кабинете и слушать Сив, а когда сутки подойдут к концу, устроится в посетительском кресле и вздремнет, по обыкновению беспокойно, четыре‑пять часов, пока не вернутся свет, желание, необходимость. Короткая прогулка, сейчас, когда воздух ненадолго посвежел и дышалось легко. Он взял берет и вышел из кабинета, направился в маленький безымянный парк поблизости. И уже собирался закрыть дверь, как вдруг прибежал Свен.

– Эверт, подожди‑ка.

Эверт посмотрел на Свена: худое лицо напряжено, щеки горят.

– Вид у тебя чертовски затравленный.

– Еще бы. Возникли дополнительные проблемы.

Эверт кивнул в конец коридора, на выход.

– Хочу прогуляться. Воздухом подышать. Раз надо поговорить, идем со мной.

Они шли рядом, Эверт медленно, как обычно, Свен нетерпеливо, короткими шажками, чтобы поспеть в том же темпе.

– Проблемы, говоришь?

– Я действовал как договорились.

Свен набрал воздуха, соображая, за что бы зацепиться, с чего начать.

– Давай к делу, парень!

– Теория Огестама насчет такси. Я обзвонил все таксомоторные предприятия в Мелардалене.

– Ну?

– «Энчёпингское такси». Совсем недавно.

Они вышли на тротуар, выхлопные газы и мусороуборочные машины не помешали Эверту глубоко вздохнуть, давненько уже вздох не доставлял ему такого удовольствия.

– Вот те на.

– Проблема в том, что женщина, с которой я говорил – очень толковая, действительно знает эту фирму от и до, – так вот она утверждает, что я уже звонил, сегодня утром, и задавал те же вопросы.

Они пересекли улицу, вошли в парк. Несколько деревьев, газон, две детские площадки, не оазис, конечно, но как‑никак полоска тени длиной в сотню‑другую метров.

– Что‑то я не догоняю. Так ты звонил?

– Огестам прав: в «Энчёпингском такси» подтвердили, Лунд ездил по школьным маршрутам. Мне дали адреса восьми детских садов.