— Ну, выкладывай, — потребовал отец, наливая себе чаю. — Айяно, конечно, живописец ещё тот, но хочется услышать подробности из первых уст.

И я начал свой спектакль. Разумеется, я скормил им «официальную» версию, тщательно очищенную от всяких упоминаний Лотоса, флешек и смертельной опасности. Я с жаром рассказывал, как на нашу студию «Hanaben» внезапно обрушился творческий кризис, как нагрянула злющая директриса-американка по имени Синдел, и как меня, словно молнией, ударила гениальная идея с детективной линией, которая всех спасла. Я с упоением описывал, как метался по офису, как расписывал на доске хитросплетения сюжета, и как под конец даже эта мегера была вынуждена признать мой неоспоримый талант.

Они слушали, буквально раскрыв рты. Отец то и дело одобрительно крякал и цокал языком, Айяно смотрела на меня сияющими, как два блюдца, глазами, полными обожания, а Эйми просто тихо улыбалась своей тёплой, понимающей улыбкой. В их глазах я был настоящим гением, стратегом, который играючи уложил на лопатки целую корпорацию.

Когда я закончил, на кухне на несколько секунд повисла благоговейная тишина.

— Да уж, сынок, — наконец выдохнул отец, с чувством отхлёбывая чай. — Я всегда знал, что у тебя голова что надо. Вся в мать. Она тоже умела любого за пояс заткнуть, языком как бритвой работала.

При упоминании мамы сердце привычно сжалось, но сегодня эта боль была какой-то другой, не такой острой. Сегодня я чувствовал себя победителем, и это чувство придавало мне сил.

Мы просидели на кухне ещё, наверное, часа два. Болтали о всякой ерунде, смеялись. Я рассказывал им уморительные истории про Мико, которая вечно попадала в нелепые ситуации, и про вечно хмурую Кэори, которая улыбалась только тогда, когда думала, что её никто не видит. Глядя на их счастливые лица, я чувствовал себя в полной, абсолютной безопасности. Словно стены нашего старого дома были самой надёжной крепостью в мире, способной защитить от любых бурь. И пусть я знал, что там, за окном, в густой ночной темноте, притаились хищники, которые только и ждут моего неверного шага, сейчас это было совершенно неважно. Сейчас я был дома. А дома, как известно, даже стены лечат.

* * *

Мы допили чай, и отец, довольно кряхтя, как старый, но крепкий дуб, начал собирать со стола тарелки. Эйми, наша будущая мачеха и просто сногсшибательная женщина-врач, тут же подскочила, чтобы ему помочь. Они встали у раковины, и я с умилением наблюдал, как они воркуют, словно два голубка. Отец что-то шептал ей на ухо, а она смеялась, легонько толкая его бедром. Картина маслом: «Семейная идиллия».

Айяно сытая и довольная, как кошка, объевшаяся сметаны, развалилась на стуле. Она лениво листала что-то в своём телефоне, и её губы то и дело расплывались в хитрой улыбочке. Наверняка читала какую-нибудь пошлую мангу или переписывалась с очередным воздыхателем. Атмосфера в доме была настолько мирной, расслабленной и почти сиропной, что казалось, будто весь тот кошмар, что творился за его стенами — Лотос, похищения, мои безумные сексуальные похождения — был просто дурным сном.

Но я-то знал, что это не так. И слова Митсуко, моей начальницы-богини, брошенные на прощание, никак не выходили у меня из головы. «Сюрпризы, связанные с моим предложением твоему отцу». Что за чёрт? Что эта хитрая блондинка могла предложить моему отцу? Я не мог просто так это оставить. Моё писательское любопытство, подогретое парой рюмок саке, которые отец налил мне «за победу», требовало ответов. Пора было внести ясность. Или хотя бы подлить масла в огонь.