— Что я тебе простить должен? — сын, закатав рукава рубашки, деловито раскладывал на столе закуски. Хозяйственный, весь в мать. Михаил Константинович смаковал маленькими глотками ледяное пиво и любовался сыном. Лучшее от обоих родителей взял. Огаревскую крепкую стать и Наташину красоту — на лицо парень яркий, от девок отбою лет с шестнадцати не было. А вот жил до недавних пор один. Да и со свадьбой как-то вышло… нехорошо. Как бы на эту тему разговор-то перевести? Но думалось после пива не очень.

— Ну если я чего в воспитании твоем… это… ну… упустил.

Ярослав с веселым изумлением посмотрел на отца. Даже кальмара сушеного отложил. А потом заговорил.

— Мне как-то один человек — бухгалтерша моя, кстати — одну умную вещь сказала. Что есть единственная воспитательная система, которая стопроцентно работает. Называется — личным примером. Так ты мне этим самым личным примером все показал, батя. Как надо жить, что делать можно, а что — нельзя. Я все прекрасно понял. А что с лишними нотациями не лез — так за это тебе отдельное сыновнее спасибо.

Михаил Константинович довольно крякнул, пригубил еще пива и блаженно зажмурился. А потом сообразил, что в исполнении поставленной задачи он так и не продвинулся.

— Славка…

— Ась? — сын вернулся к прерванному занятию и увлеченно грыз крупными белыми зубами сушеного кальмара.

— А что все ж таки со свадьбой-то было, а?

Ярослав вздохнул. И снова отложил так и недогрызенного кальмара. Почесал коротко стриженый затылок. И неожиданно перевел тему.

— Пап, а ты маму любишь?

— А как иначе-то? — Огарёв-старший едва пивом не поперхнулся.

— А как вы познакомились?

— Как-как… — мечтательно вздохнул Михаил Константинович. То, что сын ушел от ответа на вопрос, его странным образом нисколько не задело. — В студенческой компании познакомились. Я влюбился намертво, от красоты ее задыхался, двух слов связать не мог. Да и что я ей мог сказать, с политеха-то? В голове один термех да сопромат. Не поверишь — полгода страдал молча. А потом не выдержал. Как в той песне — галстук новый купил и пошел объясняться. Стихи выучил про любовь, три штуки аж. Она же с филологического, стихи должна любить — я так рассуждал. А у самого сердце в пятках, язык к нёбу прилип. Ну, кое-как одно прочел, половину слов позабывал, запинался. Молчит Татка моя. Голову рукой подперла и молчит. Миша, — говорит потом, — ты сколько стихов выучил? Три, — говорю я. А она…

— Что — она? — поторопил отца Ярослав.

— А она говорит — нет, три я не выдержу. И поцеловала.

— А дальше?!

— А дальше ты маленький еще, чтобы тебе рассказывать, — усмехнулся отец. — Ну так и что там со свадьбой?

— А мне, бать… — Ярослав стал медленно распускать кальмара на полоски. — Мне стихов никому учить не хочется. Не любил я ее. Совсем. Как морок какой-то, сам не пойму, как я дал себя во все втянуть. Мама со своим нытьем про внуков, да и Виолетта вроде ничего так, симпатичная, в постели…. Ну… гхм… стихи тоже любит. И черт его знает как…. — Ярослав развел руки. — А потом, знаешь, как пелена с глаз пала. Стою, как идиот, какие-то коленца выделываю, мать ее меня потными руками за шею обнимает, кто-то сверху какие-то ленты привязывает, будь я лошадь свадебная. И все. Перемкнуло что-то, я в лифт и…

— А куда делся-то потом? — проявил инженерное любопытство Огарев-старший.

— Не поверишь, — хохотнул Ярослав.