— Ты должен забыть все, что слышал, — сказал он Ворсинке, опуская игломет Гиацинт обратно в карман.

— Я вообще ничего не понял, патера. — Ворсинка сел, обхватив руками укушенную ногу.

— Вот это хорошо. — Шелк вытащил горящую одежду из-под майтеры Мрамор.

— Я могу убить тебя, Шелк, — захихикала старуха. Игломет, которым владели Мускус и Ворсинка, сейчас держала она, направив его на грудь Шелка. — В наш дом приехали советники. Им бы это понравилось.

Беззубый старик ударил по ее руке куском сырого мяса, с которого капала кровь, и резко сказал:

— Хватит, Мукор! — Игломет упал, он наступил на него ногой.

Пока Шелк с изумлением смотрел на него, старик выудил из-под поношенной коричневой туники украшенный драгоценными камнями гаммадион.

— Я должен был дать тебе знать раньше о своем присутствии, но надеялся сделать это тет-а-тет. Я тоже авгур, как ты видишь. Я — патера Квезаль.

* * *

Гагарка остановился и посмотрел назад, на последний из туманных зеленых огоньков.

«Как будто ты уходишь из города, — подумал он. — Ты ненавидишь его, ненавидишь его грязные отвратительные улицы, шум и дым; но больше всего ты ненавидишь говённую погоню за бабками, бабки для этого и бабки для того, и, в конце концов, ты уже не можешь пернуть без того, чтобы не заплатить. Но когда ты уезжаешь из него, и вокруг тебя смыкается темнота, и небоземли, на которые ты никогда не обращал особого внимания в городе, плывут над твоей головой, тебе вдруг начинает его не хватать, и тебя тянет обернуться и поглядеть на него из любого места, с которого только можешь. Все эти крошечные огоньки оказались так далеко и выглядят как самые нижние небоземли после закрытия рынка, когда уже наступила ночь».

— Ты идешь? — крикнул Плотва из темноты впереди.

— Ага. Не дрейфь, старина.

Он все еще держал в руке стрелу, которой кто-то выстрелил в Синель; ее древко было сделано из кости, а не из дерева. Пара длинных кусков кости, склеенные в косой стык, решил Гагарка, в десятый или в двенадцатый раз пробежав по нему пальцами; скорее всего, кости взяты из голени большого животного, или даже большого человека. Оперение тоже костяное, но зазубренный наконечник выкован из металла.

Он слышал, что деревенские охотились со стрелами и луками, и видел стрелы на рынке. Но не такие.

Изогнув, он сломал ее, дал упасть обломкам и поторопился в туннель, следом за Плотвой.

— Где Сиськи?

— Тащится впереди вместе с солдатиком. — Плотва говорил так, как будто шел достаточно далеко впереди.

— Клянусь Гиераксом! В первый раз они едва не замочили ее.

— Они едва не убили меня! — Из темноты прилетел голос Наковальни. — Ты уже забыл это?

— Нет, — ответил Гагарка, — но меня это не колышет.

— Все равно, — подтвердил Орев с плеча Гагарки.

— И мне нет дела до тебя, Гагарка, — хихикнул Наковальня. — Когда я посылал капрала Кремня перед нами, сначала я хотел, чтобы ты пошел с ним. Но потом я понял, что не будет ничего плохого, если ты отстанешь. Кремень должен не заботиться о тебе, а защищать меня от твоего звериного нрава.

— И молотить меня, если ты решишь, что так надо.

— Конечно. О, конечно! Но бессмертные боги ценят милосердие и снисходительность намного больше, чем жертвоприношение. И если ты захочешь остаться там, где ты был, я не буду тебе мешать. И не моя высокая подруга, которая, как мы видим, сейчас намного сильнее тебя.

— Синель не сильнее меня, даже сейчас.