|
Даже пуля из карабина иногда отскакивает от них, и никто не может убить или ранить солдата дубинкой или иглометом.
«Я знаю, — сказал Шелк, — я однажды стрелял в него, — и только потом сообразил, что сказал это про себя. — Я как бедная Мамелта, — подумал он, — я должен вспомнить, как говорить и дышать, пока я двигаю губами и языком».
— Один человек рассказал мне, что видел, как двое пытались забрать у солдата карабин. Они оба схватились за него, но солдат просто поднял их обоих и отшвырнул в сторону. Это рассказал не водитель, а женщина, одна из твоих людей, патера. У нее была скалка, она встала позади солдата и ударила его, но он как раз стряхнул с себя двоих, ударил ее прикладом карабина и сломал ей плечо. Многие из твоих людей добыли карабины у труперов и стреляли из них по солдатам. Кто-то выстрелил в того, с которым она сражалась. Только поэтому он и не убил ее, сказала она. Но и солдаты перестреляли многих из них, а потом погнали по Сырной улице и по другим. Она пыталась сражаться, но у нее не было карабина, да и со сломанным плечом она бы не смогла стрелять, даже если бы он у нее был. Пуля попала ей в ногу, и врачам пришлось отрезать ее.
— Я буду молиться за нее, — пообещал Шелк, — и за всех других, кого убили или ранили. Если ты опять увидишь ее, патера, скажи ей, пожалуйста: мне очень жаль, что так произошло. А майтера… генерал Мята, она ранена или убита?
— Говорят, что нет. Вроде бы она планирует новую атаку, но на самом деле никто не знает. Тебя действительно очень тяжело ранили, патера?
— Не думаю, что умру. — Несколько мгновений, которые превратились в минуту, Шелк спрашивал себя, что за пустая бутыль свисает со столбика кровати. Неужели жизнь — такая простая вещь, которая вытекает из человека, как красная жидкость, или, наоборот, втекает в него? Неужели он со временем обнаружит, что у него есть другая жизнь, в которой он страстно любит жену и детей и живет в доме, который еще не видел? Безусловно, это была не его кровь — не его жизнь. — Совсем недавно мне казалось, что я умираю. Даже когда ты пришел, патера. Но мне было все равно. Учитывая мудрость и сострадание бога, создавшего нас, мы не должны бояться смерти, даже тогда, когда умираем!
— Если ты считаешь, что не умрешь…
— Нет, нет. Исповедуй меня. Аюнтамьенто, безусловно, собирается меня убить. Возможно, кстати, что они еще не знают, что я здесь; если бы они знали, я уже был бы мертв. — Шелк сбросил с себя одеяло.
Раковина поспешил опять накрыть его.
— Ты не должен вставать на колени, патера. Ты все еще болен, ужасно болен. У тебя очень тяжелая рана. Только отверни голову к стене, пожалуйста.
Шелк так и сделал, и знакомые слова, казалось, сами поднялись к губам:
— Очисти меня, патера, потому что я обидел Паса и других богов. — Было невообразимо приятно вернуться в детство, произнося заученные тогда ритуальные фразы; но Пас мертв, и колодец безграничного милосердия навсегда пересох.
* * *
— Это все, патера?
— Со времени моей последней исповеди, да.
— В наказание за зло, которое ты, патера Шелк, сделал, ты должен совершить один похвальный поступок завтра, до этого часа. — Раковина замолчал и сглотнул. — Я предполагаю, что ты окрепнешь и сможешь его сделать. Ты не думаешь, что это слишком сурово? Достаточно будет помолиться вслух.
— Слишком сурово? — Шелк с трудом заставил себя не глядеть на него. — Нет, конечно нет. Слишком мягко, я уверен.
— Тогда я приношу тебе, патера Шелк, прощение всех богов…
Всех богов. |