|
— Я приносил Прощение Паса нашим умирающим. И твоим умирающим, патера, когда мог. И помогал ухаживать за ними, немного. У нас не хватает врачей и сестер, просто ужас, и было большое сражение на Тюремной улице. Ты знаешь об этом? Я расскажу тебе, если хочешь. Почти тысяча мертвых.
Шелк закрыл глаза.
— Не плачь, патера. Пожалуйста, не плачь. Они пошли к богам. Все они, с обеих сторон, и ты в этом не виноват, я уверен. Я не видел сражения, но много слышал о нем. От раненых. Но если ты хочешь поговорить о чем-либо другом…
— Нет. Расскажи мне, пожалуйста.
— Я так и думал, что ты захочешь узнать, так что я могу описать его для тебя — хоть что-нибудь для тебя сделаю. И еще я подумал, что ты можешь захотеть исповедоваться. Мы можем закрыть дверь. Я поговорил с капитаном, и он сказал, что я могу делать все, только не должен давать тебе оружие.
Шелк кивнул:
— Я должен был сам подумать об этом. В последнее время меня просто захватил вихрь земных забот, и, боюсь, я мало внимания уделял духовным. — Сводчатое окно, находившееся за Раковиной, демонстрировало только темноту и их отражения. — Все еще гиераксдень, патера? — спросил Шелк.
— Да, но уже тенеспуск. Около семи тридцати, мне кажется. В комнате капитана есть часы, и было семь двадцать пять, когда я вошел в нее. Семь двадцать пять на тех часах, я имею в виду, и я пробыл там совсем недолго. Он очень занят.
— Тогда я не пропустил утренние молитвы Фелксиопе. — В голове промелькнула мысль, сможет ли он заставить себя произнести их, когда настанет утро, и должен ли он это сделать. — Значит, я не должен буду просить прощения за это, когда ты будешь исповедовать меня. Но сначала расскажи мне о битве.
— Твои войска пытались захватить Аламбреру, патера. Ты знаешь об этом?
— Я знаю, что они напали на нее. Больше ничего.
— Они пытались взломать ворота и все такое. Но они не сумели, и все внутри подумали, что они ушли, вероятно, для того, чтобы захватить Хузгадо.
Шелк опять кивнул.
— Но еще до этого правительство — Аюнтамьенто, я имею в виду — послало много труперов с поплавками и всем таким, и еще роту солдат, чтобы прогнать твои войска и помочь гвардейцам в Аламбрере.
— Три роты солдат, — сказал Шелк, — и Вторую бригаду гвардии. Во всяком случае, так мне сказали.
Раковина слегка поклонился:
— Я уверен, что твоя информация более точна, чем моя, патера. Они с некоторым трудом прошли через город, даже с солдатами и поплавками, хотя не с таким большим трудом, как ожидали. Ты знаешь об этом?
Шелк перекатил голову из стороны в сторону.
— Так и было. Люди кидали всякие вещи. Один гвардеец сказал мне, что получил по лбу горшком с помоями, брошенным с четвертого этажа. — Раковина рискнул смущенно засмеяться. — Можешь себе представить? Хотел бы я знать, что сделают люди, которые там живут, сегодня ночью? Но серьезного сопротивления не было, если ты понимаешь, что я имею в виду. Они ожидали баррикад на улицах, но не было ничего такого. Они прошли через весь город и остановились перед воротами Аламбреры. Предполагалось, что труперы войдут внутрь, а солдаты обыщут здания на Тюремной улице.
Шелк разрешил глазам закрыться и представил себе колонну, о которой ему рассказал монитор из стекла майтеры Роза.
— И вот тогда, — Раковина сделал паузу для большего эффекта, — сама генерал Мята атаковала их, скача, как бес, по Тюремной улице на огромном белом жеребце. С другой стороны, как ты понимаешь. Со стороны рынка.
Шелк, удивленный, открыл глаза.
— Генерал Мята?
— Так они ее зовут. |