К счастью, персонал зависел от её финансовой поддержки и исполнял почти любой её приказ. Поэтому Валентину предусмотрительно пристегнули к каркасу кровати: ибо подобная травма способна наделить львиной силой даже самую изможденную роженицу.

Не будь ремней, Валентина, верно, поднялась бы и ринулась за ней. Из мансардной комнаты — вниз по лестнице, к машине. Вероятно, попыталась бы помешать ей покинуть серый родильный дом под номером двадцать четыре, пока ей не позволят увидеть мёртвого младенца.

А так она могла лишь кричать:

— Это твоя вина, чудовище! Ты убила моего ребёнка! Ты замучила его во мне до смерти!

Какой абсурд, думала Стелла Гроссмут по пути обратно в пансион. И какая вопиющая несправедливость — этот упрёк.

Она ведь следовала Писанию. Заставила её расплатиться, умножила муки беременности — как того и желал Господь.

— И тебе это ничуть не повредило, верно? — рассмеялась она и поправила зеркало заднего вида, чтобы видеть детское кресло.

Младенец покоился в нем — как положено, против хода движения — и упирался ножками в крошечном комбинезончике в спинку заднего сиденья.

Ехали плавно, салон приятно остужал кондиционер, а мальчик все равно надрывался, сколько хватало сил, — пусть и не так истошно, как его мать.

Тренирует легкие, — подумала Стелла и на светофоре обернулась к нему, осторожно погладив по головке.

— Орёшь, как подобает крепкому мальчишке, — с удовлетворением произнесла она. — Поэтому я назову тебя Элиасом. В честь величайшего пророка Ветхого Завета.

Глава 77

Сегодня, двадцать один год спустя.

Оливия Раух.

Оливия замерла перед матовой стеклянной дверью реанимационного блока и нажала на звонок.

Её адвокат, известный уголовный защитник Роберт Штерн, настоятельно советовал воздержаться от этого визита. Не потому, что на Оливию падала хоть тень подозрения в причастности к состоянию Стеллы Гроссмут. Свидетелей на балконе было предостаточно: все видели, как Стелла, непристегнутая, не глядя на дорогу, словно без видимой причины рванула задним ходом на оживлённую трассу. И всё же щепетильность адвоката была понятна. Следователям наверняка покажется странным, если Оливия — всего через несколько недель после убийства мужчины в порядке самообороны — внезапно является в больницу к умирающей матери того самого мужчины, при чьей аварии она тоже присутствовала.

Радиатор фуры поддел автомобиль, и универсал, словно многотонный шар для боулинга, несколько раз перевернулся на асфальте через собственную ось. Чудо, что Стелла не погибла на месте. По словам врачей, она лежала в коме, парализованная, и, скорее всего, уже не очнётся.

В переговорном устройстве щёлкнуло — обычно медсестра или санитар сперва интересовались, кто стоит у дверей реанимации.

— Алло?

В ответ — молчание. Возможно, запара. Оливия уже собиралась нажать кнопку снова, как дверь отворилась.

Господи…

По дороге она мысленно готовила себя к виду тела, опутанного трубками и иглами, к пустым глазам, смятому лицу, к голове с выбритым участком и удаленной частью черепной пластины — для дренажа и сброса давления. Но она никак не ожидала увидеть мужчину, который своими массивными, татуированными руками больше походил на вышибалу, чем на руководителя службы усыновления.

— Господин Валленфельс… — вырвалось у неё испуганно.

На мгновение Оливия испугалась, что он её ударит, но тот лишь протянул руку.

— В этом нет смысла, — тихо произнес Валленфельс. — Вам не нужно туда входить.

В его глазах плескались боль и горе — но не те, что бывают у человека, потерявшего близкого, а скорее того, кого предали и кто с тех пор терзается тяжелой, рвущей сердце любовной мукой.