С одной стороны, она боялась, что сама станет угрозой для Альмы. С другой — была одержима бредовой уверенностью, будто Андреа и Стелла похитят её из клиники и вновь подвергнут тем мучениям, которые ей пришлось вынести сначала в Лоббесхорне, а годы спустя — в Рабенхаммере.

Вероятно, поэтому Валентина так и не назвала фамилий своих истязателей, как позже предположил доктор Рот. По его оценке, Валентина была психологически сломлена ещё до Рабенхаммера: жесточайшие издевательства, пережитые в школьные годы, заложили фундамент глубокой личностной деформации. Но окончательно её добила смерть первого ребёнка — с этой потерей она так и не смирилась. Проверка роддома, на который Валентина позже указала в показаниях, подтвердила: в тот период там действительно был зафиксирован случай мертворождения. Румынская проститутка по имени София потеряла ребёнка из-за преступной халатности акушерки. Несчастной женщине — привезенной в Германию торговцами людьми под ложными предлогами — заплатили за молчание, чтобы она смогла вернуться на родину. Взамен она на бумаге признала чужого новорождённого своим, и тот с этого момента носил её фамилию: Тудор. А имя его было — Элиас!

Ни в документах об усыновлении, ни в клинических архивах этого не было. Сам Элиас разыскал акушерку — теперь уже глубокую старуху, которая, видимо, решила облегчить совесть и призналась: из-за обвития пуповины вокруг шеи ребёнка Софии она обязана была немедленно направить роженицу в больницу. В последующем сокрытии и передаче Элиаса Стелле акушерка, по её заверениям, участвовать не хотела. Проведённый ДНК-тест поставил точку: Элиас и «Календарная девушка» были кровными родственниками. Студент Оливии оказался сыном Валентины Рогаль и мужчины по имени Оле — отца, пропавшего одиннадцать лет назад. Её первенцем.

— Вы сказали, что чувствуете себя использованным? — спросила Оливия, невольно вспомнив закрашенное чёрным дело об усыновлении, которое Валленфельс вскоре после её визита переслал сам себе.

— Я был нужен ей лишь для того, чтобы подобраться к вам, фрау Раух. К вашему делу, которое её так занимало. Я должен был раздобыть его для неё — якобы потому, что её «внук» пишет диссертацию о современных легендах. А теперь я думаю: Стелла просто боялась.

— Чего?

— Что вы докопаетесь так глубоко, что это станет опасно для её родного сына. Валентина ведь была живым свидетелем: стоило ей выйти из тени и заговорить публично — и Романа тут же сдали бы с потрохами.

Оливия тоже отпила. Капучино остыл и был едва тёплым, но вкус на удивление оказался неплох.

— Стелла выстроила себе систему раннего оповещения. Внедрилась в мою жизнь, в мою постель. Я должен был заподозрить неладное ещё тогда, когда она отказалась вызывать полицию.

— Не понимаю, — сказала Оливия.

Он покачал головой.

— Да бросьте. Давайте хоть мы с вами будем честны. Я знаю, что вы были там. Ночью. В моей квартире. С Элиасом.

Оливия кивнула. Отпираться было бессмысленно, если она хотела, чтобы Валленфельс говорил дальше.

Возможно, в том доме с сигнализацией их даже засняла какая-нибудь скрытая камера. Вопрос был скорее в другом: почему он так и не заявил в полицию.

— Элиас думал, что вы мертвы.

Валленфельс рассмеялся.

— Так думала и Стелла. У меня жуткая гипертония, я вечно забываю про таблетки. Иногда — бац, и в носу что-то лопается. Обычно так сильно, что меня увозят в больницу прижигать аневризму.

— Поэтому вы лежали в постели весь в крови?

Он выждал, пока мимо них по коридору быстрым шагом пройдёт врач, и продолжил:

— Я притворился мёртвым.