Старик опирался на трость. На нём было тяжёлое тёмно-синее пальто и криво надетая угольно-чёрная вязаная шапка. Голова, которую она согревала, казалось, держалась на непомерно тонкой шее — Валентине на миг померещилось, что, кивни незваный гость, и череп отвалится и покатится по кухне ей под ноги. Лишь со второго взгляда она заметила женщину рядом: старик придерживался за её узкое плечо свободной рукой, словно это была вторая опора. Женщина при этом выглядела ничуть не моложе. Валентина не понимала, как они вообще сюда поднялись. Да ещё и с большой сумкой, которую эта хрупкая старушка тащила сама.

— Просто чтобы не было недоразумений. Будь моя воля, я бы не пришёл. Но у моей жены Эдельтруд характер железный.

Он кивнул в сторону жены. Та добродушно улыбнулась, будто пытаясь своей мягкостью загладить его грубость.

— Она говорит, мы должны почтить праздник.

Он отстранился от Эдельтруд и вошёл на кухню, оставив её позади. Валентина уловила запах его тёмного древесного лосьона после бритья — неожиданно приятный, неуместно тёплый, словно старик принёс с улицы аромат леса. Он встал у плиты и оттуда ткнул тростью в сторону Валентины.

— Вы арендаторша моего дома?

«Моего дома?»

Валентина поднялась со стула, уверенно вздёрнула подбородок и решила: у неё нет ни малейшего повода отвечать на вопросы этого самодовольного старика, который смотрел на неё так, будто она — грязь на носке его сапога.

— Вы владелец?

Это было бы крайне странно. В турагентстве ей сказали, что хозяина она никогда не увидит: всё решается и оплачивается заранее. Предыдущие жильцы в отзывах именно это и хвалили — мол, ещё один плюс для тех, кто ищет уединения и не желает, чтобы его тревожили.

— Не в юридическом смысле, — ответила Эдельтруд вместо мужа, и тот тут же насупился. Было видно, что ему претит, когда кто-то говорит за него — даже собственная жена. — Мы Вайгерты, с Кирхвег. Как приятно, что вы приглашаете соседей на Адвент. Извините моего мужа. Бернхард продал дом «Лесная тропа»… давно, много лет назад. Но сердце его всё ещё здесь, и подниматься было нелегко. Слишком много воспоминаний…

— Пустяки! — буркнул Бернхард. — Знал бы я, во что они превратят мой дом — в этот рассадник греха, — ни за что бы не расстался с родительским гнездом. Я бы…

Он скривил лицо, словно приказав себе замолчать — так же, как минутой раньше своими первыми словами запретил всем говорить о причине пребывания Валентины.

«Мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь»

— Что вы имеете в виду под «рассадником греха»? — спросила Камилла. — Мы — Ансгар, Камилла и Бруно. Живём прямо напротив, у ручья, вроде коммуны. Мы здесь всего год, но ничего такого не замечали.

В её голосе отчётливо слышалось: «к сожалению».

— Как это — не замечали? — рявкнул Бернхард с выражением лица, напомнившим Валентине Клауса Кински в момент оскорбления публики. — Посмотрите на постояльцев, которым сдают мой добрый дом! Никогда — семьям. Только женщинам. И у всех у них есть одна общая черта, которая…

— Бернхард, пожалуйста! — перебила его жена. — Сейчас не время.

С натянутой улыбкой Эдельтруд поставила сумку на стол и извлекла из неё штоллен на тарелке, уже готовый к подаче.