— Понятно.

Хотя слово «прочитать» здесь было бы слишком громким. На нескольких страницах текста почти не было — лишь жирные черные полосы и прямоугольники цензуры.

— Что это за дрянь? — прошипела она, тыча листами Элиасу в лицо, будто это он, ее прилежный аспирант, лично орудовал черным маркером.

Она сдвинула кофейные чашки в сторону и разложила страницы на столе.

— По-моему, это очень показательно, — совершенно серьезно сказал Элиас.

— Да неужели? — язвительно отозвалась Оливия, едва сдержав ядовитое замечание о том, что скоро черная полоса появится и у него на лбу. Она не хотела быть несправедливой. Он не виноват в ее сокрушительном разочаровании. На одно короткое, предательское мгновение ей показалось, что спасение Альмы стало ближе на целый шаг.

— Тут закрашено столько, что в принтере Валленфельса, должно быть, кончились чернила. Но прошу, просвети меня, какие выводы ты способен извлечь из этой макулатуры.

— Сам факт, что столько скрыто, уже примечателен, — заметил Элиас. — Будто досье Альмы — документ государственной важности. Можно подумать, ваша дочь — шпионка, чье происхождение подлежит строжайшему засекречиванию… если бы ей не было одиннадцать.

— Спасибо, что напомнил, — процедила Оливия, скрепя сердце соглашаясь с ним.

— И еще кое-что бросается в глаза: сам начальник ведомства не имеет доступа к полной версии, — продолжил Элиас.

— Что подводит нас к вопросу: зачем он вообще это распечатал? — пробормотала Оливия больше себе под нос, чем студенту, и придвинула листы ближе.

Странно.

Дата сопроводительного письма — лето одиннадцать лет назад, — название ведомства, адрес, имена и телефоны контактных лиц были видны. Как и оглавление, перечислявшее стандартные разделы дела: заявление, мотивационное письмо, официальные заключения. Но этих страниц Валленфельс не распечатал вовсе. После титульного листа сразу шла седьмая страница — та, где содержались сведения о ребенке и его биологических родителях. Однако весь раздел, посвященный происхождению Альмы, был вымаран почти начисто. Уцелела лишь горстка фраз.

Немногие уцелевшие строки казались Оливии иероглифами. Все они были выдернуты из ранних медицинских заключений о состоянии матери.

В одном месте значилось:

«Ответственный врач просит все контакты и согласование времени приема осуществлять только через центральную!»

Рядом — неразборчивая приписка от руки:

«üü rpeüewirü»

Оливия перевернула еще два листа и наткнулась на более длинный, читаемый абзац:

«Мать, отказывающаяся от ребенка, 26 лет, в своих бессвязных речах упоминает конкретных лиц. В первую очередь женщину по имени Андреа, а также некую Стеллу. Первые издевательства со стороны упомянутых лиц, предположительно, начались еще в школьные годы. Ключевое слово: «календарь покаяния». Десять лет спустя пациентку вновь посетили Стелла и Андреа. Розыскные мероприятия проводить с предельной осторожностью».

— Интересно… Значит, мать Альмы травили в школе, — пробормотала Оливия и по просьбе Элиаса прочла фрагмент вслух.

— Но это же маловероятно, правда? — спросил он. — Ну, что молния бьет в одно место дважды. Сначала в школе, а потом снова — через десять лет?

Оливия покачала головой.

— Наоборот. Это более чем вероятно. Если бы ты читал мою диссертацию, тебя бы это не удивляло. Существует масса виктимологических исследований, посвященных типологии жертв. Общепризнанный факт: некоторые люди подвержены риску стать жертвой преступления гораздо чаще других, — отчеканила она почти лекторским тоном.