— Согласно закону, усыновлённые дети имеют право узнать личности биологических родителей.

— По достижении шестнадцати лет, — парировал Валленфельс тоном, не терпящим возражений. — Альме всего одиннадцать.

— К тому же, — он ткнул острием карандаша в сторону кровавого пятна на её груди, словно прицеливаясь, — речь идёт не просто о закрытом усыновлении, где возрастной ценз обязателен. Речь о тайном усыновлении!

— Я в курсе, — выпалила Оливия, не успев прикусить язык. — Я присутствовала при процедуре!

Чёрт. Диплом психолога с отличием. Должность младшего профессора в Свободном университете. А на собственной лекции по контролю импульсов она, похоже, отсутствовала.

— Ну… — Валленфельс одарил её взглядом, в котором читалось высокомерное «к чему тогда этот цирк?». — Раз вы были там, то прекрасно знаете: я не имею права разглашать данные биологических родителей Альмы. Это было ключевым условием сделки, и вы, госпожа Раух, на него согласились.

Оливия машинально потянулась покрутить обручальное кольцо — и пальцы схватили пустоту. Кольца не было уже четыре месяца. Но привычки умирают медленнее, чем браки.

— Должно быть исключение!

Валленфельс покачал головой:

— Нет. Если я назову имя, я поставлю под угрозу жизнь матери.

Оливия нахмурилась, чувствуя, как пульсирует висок.

— Каким образом это может угрожать её жизни?

— Именно на этот вопрос я не могу ответить. Иначе вы бы догадались…

— …кто родил Альму! — закончила она за него, закатив глаза.

Ладно. Спокойно. Истерикой стену не пробьёшь. Оливия сделала глубокий вдох, протянула руки ладонями вверх, а затем указала на свою блузку.

— Видите кровь? Моя дочь умирает. У неё ОЛЛ — острая лимфобластная лейкемия. Обычно это не приговор. Современная медицина творит чудеса, девяносто процентов детей живут ещё долго. Но случай Альмы особенный. Химиотерапия её не лечит, а убивает. Вместо ремиссии — бесконечные кровотечения. Я приехала прямо из дома, я сама ухаживаю за ней, потому что врачи в клинике разводят руками. Наш единственный шанс — найти донора стволовых клеток. И сделать это нужно быстро. Очень быстро.

Валленфельс смотрел на неё с каменным выражением лица. Пауза затянулась, прежде чем он спросил:

— Вы уже прошли типирование?

Серьёзно? От этого вопроса Оливию накрыло такой волной ярости, что ей захотелось швырнуть стул через весь кабинет прямо в его непроницаемую физиономию.

— Разумеется! За кого вы меня принимаете?

Это было первое, что она сделала. Все близкие, друзья, знакомые сдали мазки и зарегистрировались в базе DKMS. Чтобы спасти Альму, Оливия вырвала бы себе все зубы без наркоза, если бы это помогло. Не существовало грани, которую она не перешла бы ради дочери. С той секунды, как ей вложили в руки сверток с хрупким существом, чьё личико было сердито сморщено, а пухлые ножки напоминали сдобные булочки, она поняла: сильнее любить невозможно. «Я буду жить ради тебя. И если надо — умру», — прошептала она тогда. И это не было просто красивой фразой. Свою готовность к жертве она доказала ещё в шесть лет. Когда её младший брат Генри влетел в стеклянную дверь зимнего сада, разрезав грудь, Оливия без колебаний пошла за врачом сдавать кровь. Она была идеальным донором. После процедуры она лишь тихо спросила: «А сколько осталось времени, пока я умру?» Она всерьёз полагала, что отдала всю кровь до последней капли.