— Пожалуйста, господин Валленфельс, — в её голосе зазвучала мольба. — Речь о жизни и смерти. Мне нужны биологические родители.

— Вы полагаете, они подойдут как доноры?

— Да! — Оливия кивнула, впившись в него взглядом.

— Вы в это верите? — переспросил он, и в его интонации скользнуло нечто такое, от чего у Оливии похолодело внутри.

Валленфельс медленно закатал рукав, обнажая татуировку креста на запястье. Пазл сложился.

— Я слушал подкаст, госпожа Раух.

Чёрт. Оливия прикрыла глаза, считая про себя до двух. Даже он. Этот проклятый подкаст. Тридцать шесть лет она избегала софитов, отклоняла интервью, предпочитая тихую работу в университете. Психология жертвы — её специализация. Она знала, почему жертвы становятся палачами. Но медийная слава вызывала у неё тошноту. А потом она, по глупости, подменила заболевшую наставницу в популярном шоу «Преступления на религиозной почве». Выпуск лежал в архивах два года, пока какой-то поп-идол не упомянул его в YouTube. И грянул гром.

«Профессор заявила: верующие — психически больны!» — кричали заголовки желтой прессы. За сутки Оливия превратилась в мишень для фанатиков всех мастей. Пакеты с краской на фасаде, угрозы в почте, провокаторы на лекциях.

— Фраза вырвана из контекста, — устало произнесла она, чувствуя вкус поражения.

— Неужели? — Валленфельс вскинул бровь. — «Верующие в Бога в психопатологическом смысле удовлетворяют критериям душевнобольных». Ваши слова?

Нет. Она цитировала других. Но спорить с фанатиком, у которого в руках власть, было бесполезно. Он уже вынес приговор. Ей. И, косвенно, Альме.

— Альма умрёт без этой информации. Мне нужны только имена.

— Мне жаль, — произнёс он, и в этот раз его голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Шанс, что родители подойдут, ничтожен.

— Но он есть! — перебила Оливия. — У сиблингов двадцать пять процентов, у родителей меньше, но это соломинка! Последняя соломинка!

— Я понимаю, — он вздохнул, и в этом вздохе было больше сарказма, чем сочувствия. — Но мои руки связаны. Принесите постановление суда, разрешающее раскрытие тайны. Иначе — нет.

«Сволочь», — подумала Оливия, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что, казалось, содрогнулись стены.

Улица встретила её ледяным ветром, точной копией холода в глазах Валленфельса. Она снова облажалась. Настроила его против себя. Молодец, Оливия. Она поплотнее закуталась в пальто — шарф, конечно же, остался в машине, припаркованной за километр отсюда. Красный минивэн, который ей всучила ушлая продавщица, в центре Берлина был практичен, как танк в посудной лавке. Сегодня она вела себя как идиотка.

Было темно. Она машинально просчитала маршрут до Шпандау и лишь потом вспомнила: ей не нужно туда. Дом, где она жила с Юлианом до того, как вскрылась его двойная жизнь, больше не был её домом. Но ноги сами несли её по старой памяти.

— Госпожа Раух? Постойте!

Она обернулась. К ней, задыхаясь от бега, спешила женщина.

— Да?

Незнакомка была странной. Лицо в морщинах говорило о пенсионном возрасте, но худи с бойз-бэндом кричало о подростковом бунте. Капюшон, натянутый на седые кудри, делал её похожей на городского монаха.