– Я понимаю, – сказал Диегонь.

– Сейчас, – продолжал Широков, – на половине нашей планеты другой принцип. Мы требуем от каждого отдать все, на что он способен, и даем ему по результатам его труда на пользу всех. Это промежуточная стадия. Мы стремимся к другому. Чтобы каждый человек отдавал обществу все свои способности, а получал все, что ему нужно, независимо от результатов его труда. Это и будет то, что мы называем коммунизмом.

– В этом смысле у нас именно такая система, – сказал Диегонь. – Каждый берет то, что ему нужно.

– Значит, у вас коммунистическое общество. А кто руководит работами, кто составляет планы, следит за их выполнением?

– Раз в десять лет мы избираем совет старейшин. Ему все обязаны подчиняться.

– А если кто‑нибудь не захочет?

– Таких случаев никогда не было.

– Ну, а если бы все‑таки? Ведь аппарата принуждения у вас нет?

– Не представляю себе такого случая, – сказал Диегонь. – Мы же сами выбираем совет, и он действует в интересах всех. Все заинтересованы в выполнении общих работ.

– Обязательное рабочее время у вас существует?

– Принято работать четыре‑пять часов. Кто здоров, тот работает.

– И никто не пытается уклониться от труда?

– Зачем же! – с искренним удивлением ответил Диегонь. – Мы никого не заставляем работать. Если человек не участвует в какой‑либо общей работе, то, значит, он делает какую‑нибудь другую. Например, я много лет работал над проектом звездолета. Все это время я не принимал участия в другой работе.

– Вы меня не понимаете, – сказал Широков. – Я говорю о том, что кто‑нибудь может ничего не делать и жить за счет труда других.

– Теперь я понял, – сказал Диегонь. – Видите ли, Пьетья (Синьг и Диегонь называли Широкова по имени, по его собственной просьбе), дело в том, что изменение отношений между людьми изменяет их взгляды на труд. В первые десятилетия нашей «зеленой» жизни такие явления, конечно, были. И аппарат принуждения у нас существовал. Иначе не могло быть. Люди получали по своим потребностям, но только в том случае, если они работали установленное время и качество их труда было таким, как надо. Но время шло, новые отношения становились привычными, сознание людей менялось. И метод принуждения постепенно исчез сам собой, так как не к кому стало применять его. Сейчас, если человек ничего не делает, то это означает, что он болен или сильно утомлен. И в том и в другом случае отдых ему необходим. Это уже относится к области медицины.

Широков долго молчал.

– Все, что вы говорите, – сказал он, – доказывает мне, что на Каллисто исчезли многие понятия, существующие на Земле. Ваш прилет покажет людям, что получается, когда исчезнет эксплуатация человека человеком. Пример Каллисто – мощный толчок для тех, кто не идет еще по пути нашей страны. Он будет иметь огромные последствия.

– Мы будем рады, если наше посещение вашей планеты чем‑нибудь поможет вам. Мы видим на примере Ю Син‑чжоу, что у вас не все благополучно.

– Вы еще многого не знаете, – со вздохом сказал Широков. – Наша революция труднее вашей и именно потому, что у нас не один, а много народов. Что вы думаете о покушении Ю Син‑чжоу? Как вы его расцениваете? – задал он вопрос, который не переставал мучить его.

– Так же, как и вы, – просто ответил каллистянин.

Он сказал это так, что Широков сразу понял, что его опасения ложны.

– Мы вас хорошо понимаем, – Диегонь провел пальцами по лбу Широкова. Все уже знали, что этот жест был на Каллисто выражением ласки.