Весь день стояла тишина. Киран сидел в зале, пытаясь дремать в те редкие минуты покоя между видениями кровавого поля и еще более страшным зрелищем гневного Элда, шелестящего за стенами. То и дело он просыпался в испуге и долго глядел на привычные домашние вещи – на каменную серость стен или на языки пламени в очаге, прислушиваясь к человеческой речи входящего и выходящего люда. Пришла и посидела с ним Бранвин – и он был благодарен за привнесенный ею мир.

– Киран, – время от времени доносился до него слабый зов, разрушая его спокойствие, но он старался не обращать на него внимания.

В ту ночь они вдвое увеличили число караульных, не веря уже ни во что; но в зале пылал очаг, и было уютно. К Кирану вернулся аппетит, и снова арфист исполнял им воинственные песни, вселяя в них мужество, и лишь камень мучил его – в ушах Кирана звучали другие мотивы, более медленные и нечеловеческой мелодичности, превращая звучавшие песни в угрюмый диссонанс. И слезы бежали по его щекам. Но арфист принимал их на свой счет и радовался, чувствуя себя польщенным. Киран же не осмеливался ничего сказать.

А дальше его ждали кровать и одиночество, и тьма, но хуже всего – тишина, в которой он слышал лишь внутренние отголоски, и нечем их было заглушить. Он постыдился просить еще света, как малое дитя, и все же пожалел, что не попросил, когда все легли и он остался один.

Киран не стал задувать лампаду, так подкрутив фитиль, чтоб он горел как можно дольше. В молчании он вел войну с камнем, с воспоминаниями, что не принадлежали ему, в которых не было ничего человеческого; они становились все явственнее и мощнее за долгие часы одиночества, так что даже пробуждение не ограждало от потока образов, который обрушивался на него.

Лиэслиа. Это было нечто большее, чем воспоминания. Киран впитывал саму природу того, кто лелеял эти сны так долго: гордость, не признававшую ничего из того, что он сам считал добрым и красивым, раскидывавшую перед ним такие эльфийские красоты, что на их фоне все бледнело и он ощущал печаль собственного мира. Он попытался снять камень при свете, но это оказалось еще страшнее, ибо тут же пришла ноющая боль – осознание того, что часть его пребывала в черном Элде. И тут же он почувствовал, что за ним следят, и ночь стала казаться мрачнее, а язычок пламени – тусклым и слабым. Он поспешно надел цепь себе на шею, дав камню лечь на своей груди, и боль растаяла… зато вернулись мучительные яркие видения.

Потом лампада погасла, и он остался лежать во тьме. В комнате царила мертвая тишина, и отгонять воспоминания ему было все труднее и труднее.

– Спи, – прошептала издали Арафель с жалостью в голосе. – Ах, Киран, спи.

– Я – человек, – ответил он ей шепотом. – Но перестану им быть, если отдамся камню.

И музыка пришла к нему – нежное пение, ласкавшее и наполнявшее невыразимой истомой, убаюкивая все его чувства. Он невольно заснул, и сны вползли в него, сны о гордом князе Лиэслиа, о его сжигающей гордыне, а иногда и бессердечии. Киран тосковал по солнцу, которое вернуло бы к действительности привычные, обычные вещи; и когда наконец солнце встало, он уронил голову на руки и заснул настоящим сном, окончив битву за свою душу.

Кто-то кричал. Он проснулся от медного воя тревоги, с улицы слышались крики, что готовится штурм. «К оружию!» – разносилось по коридорам Кер Велла и из дальних дворов. «К оружию и к бою!»

Страх поднял Кирана на ноги, страх и безумное облегчение, что наконец враг был не внутри него, но снаружи и уязвимый для оружия в человеческих руках. Он натянул одежду и бросился, как прочие воины замка, сначала в зал, в поисках Скаги – а затем вниз по лестнице в оружейную.