– Дайте мне оружие, – взмолился Киран, и Скага распорядился. Мальчики бросились измерять его, подыскивая доспехи по размеру. Звуки тревоги затихли. Все готовились к сражению. Оруженосцы вбегали и выбегали с колчанами стрел, и комната дымилась от разогреваемого масла. Его зашнуровали в кожи, и пажи со всех ног примчались со старой кольчугой. Киран нагнулся, и они просунули в нее его руки и голову; он выпрямился, и она впилась в его тело, пронзая ледяными иглами и ядом. «Нет», – услышал он настойчивый шепот, моливший его, но снова отринул его. «Нет», – бушевал его собственный разум, чувствуя, как просачивается яд в его тело, леденя и лишая сил. Слезы подступили к глазам Кирана, а во рту появился горький и резкий привкус железа. Мальчики зашнуровали его, и он встал; они пристегнули меч, и Скага в полном вооружении воззрился на него в изумлении, ибо видно было, что Киран ослаб и пот струился по его лицу, замерзая на ветру. Боль нарастала, вгрызаясь в его кости и мозг, лишая его чувств.

– Нет, – закричал он Арафели и – нет! – прошептал он и рухнул на колени. И сломленный болью, согнулся, теряя сознание. – Снимите, снимите это с меня.

– Помогите ему, – приказал Скага, в сомнениях метнулся туда и обратно и кинулся заниматься своим делом, ибо наступление уже кипело, как водопад, и крики раздавались все ближе, и луки свирепо завывали, посылая стрелы вперед.

Пажи расстегнули пояс и распустили шнуровку, и сняли с Кирана железо, пока он стоял на коленях, поверженный болью. Ему принесли вина и стали ухаживать, как за ранеными, которых уже начали приносить со стен.

– Занимайтесь ими! – вскричал Киран, сжимая зубы от вгрызавшейся в его чрево боли. И глаза его защипали слезы стыда, что он отвлекает внимание от тех, кто сейчас боролся со смертью. Дрожа и истекая потом, он поднялся на ноги и, шатаясь, двинулся вдоль стен. Он вышел во двор, чтобы хотя бы взять лук. Но, когда мальчик протянул ему колчан со стрелами, железная мука вновь охватила Кирана: колчан выпал из его руки, и стрелы рассыпались.

– Он не может, – кто-то сказал. – Мальчик, уведи его, отведи его в зал.

И Киран пошел, поддерживаемый пажом, спотыкаясь на лестнице от боли в костях. Мальчик и служанки уложили его у очага и принесли подушки под голову.

– Он ранен? – раздался полный боли и страдания за него голос Бранвин. Киран почувствовал прикосновение ее нежных рук. И нимб светлых волос, обрамлявших лицо, склонился над ним. Слезы боли и стыда замутили его взор.

– Никто не причинил ему вреда, – промолвил мальчик. – Я думаю, госпожа, он болен.

Ему принесли вина и трав, накрыли и согрели, пока он метался почти без чувств. Снаружи доносился лязг железа, воинственные кличи, а мальчики и служанки, снующие с поручениями, приносили известия, на чью сторону склоняется победа. Потом башня вздрогнула от удара, который обрушился на ворота, и жуткий треск заставил Кирана вскочить с тюфяка. С языка его готовы были вновь сорваться просьбы об оружии, но боль в костях твердила ему об ином. Прислонившись к дверям оружейной, он прислушивался к все более и более тревожным сообщениям, ибо один из створов ворот поддался под напором тарана, и сейчас его укрепляли бревнами как могли, поливая неприятеля дождем стрел со стен.

Штурм отхлынул. Киран сидел у очага, положив руку на камень, скрытый у него под одеждой, но тот молчал, откликаясь лишь болью. «Ей тоже больно», – подумал он, но раскаяние не охватило его. В зале не было никого, кроме Бранвин и госпожи Мередифь, которые изумленно взирали на него, когда им не надо было спешить к более тяжело раненным.