– Это Яромир, – кивнул в его сторону Буслай, – а этого бородатого дразнят Бурчимухой, видишь, борода – что секира.

Пожилой, но крепкий, широкогрудый, в холщовой позеленевшей от травы рубахе воин приветливо кивнул головой. От него повеяло на Доброгаста спокойной, могучей силой.

– А вот этот, – ткнул саблей Буслай в сторону улыбающегося средних лет человека, длинноногого, похожего на цаплю, – Тороп. Он у нас вроде красной тряпки в сорочьем гнезде… Никудышный он – жила тонка.

Тороп уставился на гостя водянистыми, чуть навыкате глазами и вместо приветствия выпалил одним духом заговор:

– От твоего сказа, да не будет сглаза ни лесу, ни полю, ни на нашу долю. Мое слово крепко, как коготь орла.

Доброгасту налили в глиняную кружку вина, отломили смачный кусок печеной на углях зверины.

– Пей, Доброгаст, за здоровье русских храбров  – так нас величают в народе за то, что службу несем на заставах… тяжелую службу… скверную службу, это говорю я, Буслай Волчий хвост.

Доброгаст выпил вино и с жадностью набросился на еду. Внутри у него что то загорелось и в голове стало ясно ясно.

Храбры пили.

– Клянусь всеми богами, наш городок, чтоб ему сгореть до последнего сучка, – самое скверное место в княжестве! – рассуждал Буслай Волчий хвост. – Почему мне… дружиннику великой княгини, приходится здесь пропадать, как… как… почему, а?

Буслай обвел всех помутневшим взором:

– Верно говорю, Тороп?

– Ох, как верно, – с готовностью отвечал тот.

– Пусть этот хлеб превратится в булыжник, а это вино в дождевую воду, если мне пристало пропадать здесь. Мне – княгининому отроку.

– Верно, Волчий хвост, не пристало, – соглашался Тороп и подальше отодвигался от небезопасной шпоры Буслая.

– Пока мы здесь бегаем за зайцами, Святослав, небось, готовит новый поход, – поддержал Бурчимуха.

– Воины его будут грести золото, а у нас до дыр проржавеют кольчуги, – вмешался Тороп, – иной раз, други, проснешься ночью – водяной в Десне кугикнет кугикнет, да и всплывет сразу. Вода закипит закипит, он и всплывет колесом… а с колеса так и брызжет. Или звезда какая летит – вот вот по темени ахнет, жуть и только! Лучше уж пирогами торговать в Киеве на Бабином торгу, чем мыкать такое лихолетье.

В голосе Торопа слышался неподдельный испуг, казалось, он действительно проводит ночи с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху.

Доброгасту было чудно. Все его несчастья будто рукой сняло. Ему нравились эти необыкновенные рослые люди–от их речей веяло чем то новым, волнующим; нравилась засека, глядевшая в степь, нравился самый вечер, тихий, розовый.

Встал, подошел к Яромиру, положил ему руку на лоб, присвистнул – огневик!

Раненый открыл глаза.

– Выживешь или нет?

– Выживу, – шепнул молодой храбр, – в глазах только синие цветы пляшут, как моргну – будто васильки.

– Мужайся, – сказал Доброгаст, отгоняя рой золотистых мух.

Он прошел всего несколько шагов вдоль частокола, высматривая что то в траве, потом наклонился, сорвал ветвистое, еще не расцветшее растение и вернулся к храбру. Сдавил растение в кулаке, и на рану Яромира закапал кроваво красный сок.

– Это зверобой, – пояснил Доброгаст, – человеку полезен, а скот от него гибнет!

– Ого! – улыбнулся Яромир, потрогав выжатое растение. – силенка в тебе! Трава суха, что мочало.

Свежий порыв ветра принес из степи стайку легких одуванчиков. Волчий хвост, выхватив саблю из ножен, стал сечь воздух. Одуванчики только заколебались и, подхваченные новым порывом, поплыли дальше.