Я чувствовала себя зрителем, в результате счастливой случайности попавшим на сцену в качестве главного героя, да что там – героини! Мне надлежало сыграть свою роль по всем законам жанра. В конце концов, Его Величество Случай избрал меня, именно меня для исполнения важной, по всей видимости, миссии.

И я осталась сидеть, осталась – повинуясь непреложному закону – увидеть, чем закончится история с русским шпионом, вербующим попутчиц в резиденцию Арафата.

– Гилель любил повторять: мое унижение – мое возвышение, – начал Иешуа очередную шабатную речь.

В углу комнаты мерцали свечи, стол был накрыт праздничной скатертью.

– Ибо и плохое – тоже хорошее. Всякому созиданию следует разрушение, – произнес он, не глядя в мою сторону. – В серебряных покровах, говорит рабейну Бахья, есть маленькие отверстия, и сквозь них мы видим золотые плоды.

Иешуа преломил лежащую на столе халу и посмотрел на сидящую рядом жену; напротив изгибались точеные фигурки, вырезанные из черного дерева: одна мужская и одна женская.

Шабатная звезда взошла над спящим городком, над домами, маколетами, детскими площадками.

Некто, чье имя не принято упоминать всуе, свесив ноги с пухлого облака, вырезал в серебряной фольге крошечные отверстия-глазки. Он ловко орудовал миниатюрными ножницами, воспользовавшись, по всей видимости, моим маникюрным набором.

– Что ты творишь, Отче! – вскричала я.

Но Отче подмигнул мне, совсем как Ицик из пекарни на углу, и тогда, приложив фольгу к левому глазу, я увидела автобусную остановку и семилетнюю девочку, улыбающуюся золотозубым ртом. На голове девочки блистала корона, а в руках она держала скрипку, похожую на покрытую черным лаком китайскую шкатулку. Вокруг девочки плясали и прихлопывали в ладоши плешивый царь Ахашверош, Аман и переодетая царица Вашти.

– Видишь? – обернулся Отче, и я отшатнулась, потому что лицо у него было покрыто кирпичным загаром, а на ногах красовались пыльные сандалии из кожи.

– Ты – Иешуа? – обрадовалась я, но Отче нахмурил перевязанный пестрой банданой лоб, и глаза его стали нестерпимо-голубыми.

Он рванул на груди полосатую майку и, скрипнув зубами, выдохнул в ставшее красным небо:

– Аллаху акбар!

Тропа любви

Я не люблю людей. Я поняла это как-то вдруг, подпрыгивая на заднем сиденье нарядного синего автобуса, принадлежащего компании «Дан».

Рядовая, ничем не примечательная поездка. Все как обычно. Проплывающие за окнами пальмы, утренняя сонливость и даже дурнота – явный предвестник надвигающейся жары.

Пассажиры – тоже часть пейзажа, впрочем, наверное, как и я сама.

Помятая блондинка в коротко обрезанных шортах, – всем блондинкам блондинка, – взбивая травленые перекисью водорода кудряшки, льнет к знойному малому за пятьдесят. Славный малый, оказывая даме знаки внимания, горделиво вертит ладно посаженной гладкой головой. Голова по форме напоминает репу, на вершине которой ерзает крохотная вязаная кипа.

Чем наши женщины не обделены на новой родине, так это вниманием. Оно (внимание) вездесуще и несколько чрезмерно. Объятая этим самым вниманием жертва – вечный источник сладострастия – гипотетического и реального. Сладострастием объята вся страна. Девяностолетние старцы ничуть не уступают юным отрокам. Сад наслаждений сулят все, от мала до велика.

Блондинка хохочет, извивается, изнемогает. Она почти задыхается, придерживаемая надежной рукой.

Я помню ее же, идущую из маколета вместе с дочерью, перекормленной девочкой лет девяти, наделенной ранними признаками женственности – мягким жемчужным жирком бедер и груди, полураскрытыми пухлыми губами, безгрешно обхватывающими фруктовое мороженное «Артик» ядовито-зеленого синтетического цвета и, по всей вероятности, вкуса.