Стоит переступить порог, и фильм начинается. И можно тысячу раз пожалеть о том, что камера осталась дома, и мысленно возвращаться к тому самому сюжету или персонажу…

Хозяйка авлабарской едальни, выпуская струйку дыма из добрых многоопытных губ, прикрывает томный карий глаз, – детка, – вкрадчиво поет она, – детка (неужели это мне?), – есть партия восхитительного французского белья прямо из Парижа – не хочешь взглянуть? – ее низкий, с хрипотцой голос способен убедить и обаять кого угодно, – в другой раз, – заискивающе булькаю я, рискуя показаться либо недостаточно вежливой либо не вполне женственной, ибо какая женщина не будет охвачена немедленным желанием при виде парижской контрабанды, сшитой авлабарскими умельцами.

Авлабари – ажурные кружева из света и тени.

– Если вам в церковь, идите через двор, – стоящая на пороге хрупкая женщина в черном одеянии обстоятельно объясняет дорогу. Киваем, благодарим, понимая – здесь каждая улица и каждый дом, здесь каждая трещина и каждая морщина… ведут к храму. В него можно войти через парадный вход, по лестнице сквозь арку, а можно, петляя дворами, прийти туда же.

Смех и слезы душат без предупреждения, наваливаются внезапно, не оставляя шанса и времени.

Весь Авлабар как на ладони – а вот и будка сапожника Сережи Абрамяна, – присев на истрепанный топчан в тени старого дерева, рискуешь провести здесь день, и вечер, и следующий день, повинуясь естественному ходу событий, но мы идем к храму, и старый сапожник машет рукой, его согбенные плечи, его прозрачные глаза, и тут я вновь (в который раз) даю волю накопившимся слезам, но смеющаяся стайка девчонок на крыльце соседнего дома осушает их вмиг.

Здесь очерченные резко тени проводят грань между уходящим и будущим. Витые решетки подчеркивают хрупкое изящество балконов. Кренящихся, клонящихся, но все еще полных жизни – и подсыхающего на полуденном солнцепеке белья, как это водится, цветного – начиная с младенческих пеленок, заканчивая подсиненным постельным и распятыми доверчиво байковыми шароварами и халатами.

Да здравствует жизнь! Сиюминутные и затрапезные моменты ее ничуть не менее важны, нежели божественные и вечные.

Сидящие у ворот небритые мужчины провожают взглядом, но свет, вездесущий, всепроникающий свет смягчает углы и шероховатости, и вот уже подробный стук костяшек предваряет следующий кадр. Играющих в нарды. В тени старых деревьев лица старых людей. Женщина, укачивающая ребенка. Поющая девочка на велосипеде. Запах выпечки пробуждает даже мертвецки сытого. У идущих мимо женщин в черном нет и не может быть возраста. Я быстро произвожу подсчет. В какой момент она пришла к этому черному, без поблажек, цвету – в какой момент могучие законы рода, раз и навсегда установленного порядка вещей сковали тело, окутали его смирением. В какой момент, когда дорожки из слез сделали свое дело – провели глубокие борозды на щеках, высветлили глаза, укротили неистовство желаний и чувств, оставив, пожалуй, одно. Доброту.

Тот самый случай, когда каждую минуту провожаешь полным неги и сожаления взглядом. Минут все меньше и меньше, но тем ценнее эти оставшиеся до отъезда мгновения.

Никуда не спешить, ни за чем не гнаться – ни за впечатлениями, ни за сувенирами.

Лучше пройтись по тенистому парку, замереть в тени огромного дерева, родословная которого не уступает любому знатному роду.

«И если кого-то уж очень сильно охватит тоска, то с Авлабара ему станет виден винный погреб Саркисова, где „опьянеть стоит один абаз“. Это значит: не вино стоит один абаз, а один абаз стоит потопить свое горе в вине. Пей сколько можешь – плати всего абаз. Знают там, что много невзгод и в Тифлисе, и вокруг Авлабара, и на Авлабаре… На Авлабаре люди строго придерживаются законов чести, ничего друг другу не прощают в вопросах чести, из-за чести готовы убить и себя, и друг друга.