Париж стоит мессы, а Тифлис, соответственно, – жизни, – и сумрачная станция метро со спящей у входа женщиной в телефонной будке (как содрогнулась я от этого знака), и аккуратно упакованные ноздреватые листы лаваша с проступающими на них таинственными письменами, – здесь же, у входа в метро, – это потом, много позже я загляну в неистовой голубизны глаза торгующего священным для меня свитком, сотканным из соли, воды и муки, из опресноков, собственно, в которых ни грамма, ни молекулы дрожжей – этого смертоносного грибка, ведущего к обжорству, распутству, пресыщению, – ворота в Эдем устланы свитками лаваша с отпечатками сотен пальцев рук, ног, губ, волнующих выпуклостей и впадин, – в только что испеченный лист лаваша не грех завернуть младенца, так он научится обонянию, осязанию, так он научится дышать и видеть, так запомнит он тепло женского лона и дыхания, – не оттого ли так жадно ухватилась я за эти листы, подобная осиротевшему в поисках крова, – Тифлис стоит жизни, поверь, а Авлабари – трех жизней, – к нему ведет неказистая пыльная улочка, наша воображаемая Голгофа, – по ней бредем мы, навьюченные, отплевываясь от пыли и песка, – стоп, – возьмите такси, – смеется женщина-полицейский, и дальнейшее мы наблюдаем сквозь полусон, доверившись опытному таксисту, – мы экономим силы, мы движемся, точно куклы-марионетки (ну как тут не вспомнить кукол Габриадзе), мы погружаемся в долгий исцеляющий сон, чтобы проснуться…

Чтобы очнуться на крыше, залитой солнцем, в самом сердце Тифлиса, и как сказано в «Евангелии от Авлабара» (а лучше и не скажешь, поверь): «С Авлабара видно все. Весь Тифлис с его закоулками: Шайтан-базар, Эриванская площадь, Мыльная улица, Нарикала, церковь святого Саркиса, Сион, греческая церковь… С Авлабара видны дома господ Хатисова, Мелик-Казарова, караван-сарай Тамамшева, театры Тер-Осипова и Зубалова, гогиловские бани… Да что там – с Авлабара видны Коджор, Борчалу, Шавнабади и… Париж! С Авлабара видны тифлисские свадьбы и похороны, болезни и сны…»

С Авлабара, как сказано в Евангелии от великого Агаси, видны «тифлисские сны и тифлисские беды», – и покосившиеся фасады домов тому доказательство: слепые окна, затянутые паутиной, осторожно приоткрытые ржавеющие ворота, подвальный душок, символ остывшего очага, и даже этот дом, возведенный для жизни многих поколений одной семьи, обращен во временное пристанище спустившихся с небес пиитов, и чувство благодарности к безымянному Создателю обретенного рая переполняет сердце, – приметы чьей-то жизни останавливают взгляд и дыхание, – увитая канонической лозой винтовая лесенка ведет на крышу, под ней – буйное цветение алых (юных, с мерцающими капельками росы на тяжелых от влаги лепестках) роз, потрепанный пыльный коврик в углу двора, старое кресло-качалка, видавшая виды кухонная утварь, изогнутая кофейная ложечка, скрипучие дверцы комода, – здесь были люди, здесь только что были они, варили утренний свой кофе (три мерные ложки на джезве), наблюдая (куда, собственно, спешить, если весь мир на ладони) за вздымающейся коричневой лавой, распространяющей дерзкий, пьянящий, густой аромат, – медленно, стараясь не расплескать, взбирались на крышу, о ней отдельная песнь, – особенно хороша утренняя – пока несмелым светом заливаемая, и что говорить о вечерней, исторгающей слезы восторга, благоговения, осознания быстротечности жизни, – хватит ли ее, чтобы пресытиться, насытиться, проникнуться, воспарить – там, вдали, светящийся купол Троицы, плывущие над и под облака – совсем не страшные, напротив, – безмятежные, умиротворенные, впрочем, как и мы.

Умиротворенные, оглушенные открытием, обретением, внезапным ощущением новизны себя, этого вечера, дня, утра.