Появление щуплой, почти невидимой Фиры вызывало в Повалюках приступ буйного веселья, наверняка даже самим себе они не могли объяснить этого – превосходства румянца над бледностью, здоровья над немочью, плоти над бесплотностью…

Особенно восхищал отставленный мизинчик, – тю, глянь, – Раиса прыскала, впрочем беззлобно, – пока Фира ополаскивала заварник, супруги давились беззвучным хохотом: ну надо же, мизинчик, – надо же…

– Фира Наумовна, – Повалюк подмигивал супруге и галантно касался острого плечика, – не желаете ли – рыбки? – Лицо его расползалось блином, Фира вздрагивала и подергивала подбородком:

– Нет, спасибо, Петр Григорьевич, я лучше чаю попью.

– Чай… чай, – посмеивалась Рая и, развернувшись со сковородой в вытянутых руках, внезапно оглядывалась на Верочку, застывшую в двери: – Шо стоишь – заходь до нас, или тоже чай?

Верочка проскальзывала в логово Повалюков, пропитанное чуждыми запахами – такими до неприличия явными, пронзительными, – с застеленной переливчатым цветастым покрывалом гигантской кроватью с никелированными шишечками, с устрашающим конусообразным бюстгальтером, свисающим со спинки стула, с многочисленными снимками на стене – старушек в повязанных плотно под подбородками платочках, удалого красавца с гармонью, двух застывших серьезных девушек с закрученными вокруг голов косами, – на Верочкины расспросы ответ был один: – А хто его знае – оно здесь висело, так я и оставила, пускай висить. – Рая проворно стелила на стол – ставилась еще одна тарелка, для гостьи – на стул подкладывалась расшитая подушечка, для удобства. Петро прикладывался к рюмке с наливкой – тягучая жидкость лилась меж мясистых его губ. Раиса придирчиво следила за опустошением Верочкиной тарелки: кушай, деточка, кушай, – Верочка старательно подъедала, пока Раиса, подперев круглый подбородок ладонью, размякшим бабьим взглядом смотрела на мужа: – Петро… нам бы дивчинку… маленьку… або хлопчика… – а, Петро?

Осоловевшие глаза Петра останавливались на Раисиной пышной груди, вольготно раскинувшейся под бумазейным халатом.

– Ну – покушала? – Раисина ладонь оказывалась на Верочкином плече – и через минуту она (Верочка) уже стояла в тесном коридорчике с глуповатым остроухим «ведмедиком» в обнимку. – Иди погуляйся, деточка. – За стеной уже повизгивали пружины и какая-то маленькая девочка, а не Рая вовсе, выводила нежные рулады: ай, ай, – а кто-то – строгий и взрослый – взволнованно вопрошал: гарно? так гарно?..

После обеда наступало время заслуженного досуга – под сокрушительные звуки духового оркестра. Человек со смешной фамилией Голубчик (из боковой комнаты слева) страдальчески морщился – это не музыка, девочка, это гвалт.

Почти никогда Марк Семеныч не называл Верочку по имени, впрочем, как и остальных соседей. Даже у входа в уборную он застывал в галантном полупоклоне: мадемуазель… мадам… только после вас!

У щепетильной Фиры это вызывало приступ паники – она осмеливалась посещать отхожее место, если поблизости не оказывалось убийственно вежливого соседа.

Ходили слухи, что маленький Голубчик чудом остался в живых и с тех пор жил совершенно один, без друзей и родных, – на стене висел портрет молодой женщины в шляпке, а чуть ниже с маленькой фотокарточки улыбались темноглазые девочки-двойняшки с бантами в темных волосах.

* * *

Иногда Фира, Голубчик и Верочка резались в подкидного – Марк Семеныч азартно вскрикивал, жульничал, томно прикрывал веки сухой ладошкой и по-детски бурно захлебывался обидой и восторгом.