|
Это отняло несколько дней. Владения Эболи были не только огромными, но и довольно разбросанными. Донна Анна проявила житейскую мудрость и с интересом пыталась вникнуть в дела. На мою беду, ее особенно сильно заинтересовало одно из поместий. Речь шла о небольшом участке земли в Велесе. По-видимому, Анна была привязана к тем местам и, не обнаружив упоминания о Велесе в бумагах мужа, пришла с вопросами ко мне. Я ей ответил, что по поводу этого владения уже сделаны распоряжения. - Уже сделаны? - с улыбкой недоумения спросила она. - Но кем? - Герцогом, вашим супругом, незадолго до его кончины. Донна Анна подняла на меня взгляд в ожидании дальнейших разъяснений. Поскольку я молчал, стоя рядом с креслом, в котором она сидела, донна Анна нахмурилась и спросила: - Что за таинственность? К кому же перешел участок? - К некоему Санчо Гордо. - К Санчо Гордо? - Она нахмурилась еще больше. - К сыну прачки? Не будете же вы утверждать, что он купил эту землю? - Нет, он получил ее в дар от вашего супруга. - В дар?! - рассмеялась она. - Это означает, что ребенок прачки является сыном Эболи! - Донна Анна снова рассмеялась, и смех ее был полон холодного презрения. - Сеньора! - воскликнул я, напуганный ее тоном. - Уверяю вас, это слишком смелое предположение. Герцог... - Не продолжайте, - прервала она меня. - Не думаете ли вы, что меня беспокоит появление еще одного врага? Мой муж лег в могилу, и это лучшее, что он совершил. Жаль, что он вообще жил на свете. Ее неподвижный взгляд был устремлен в пустоту, лицо застыло в каменной неподвижности. Слова давались ей с заметным трудом: - Знаете ли вы, что значит долгие годы подвергаться унижениям? Не остается ни гнева, ни гордости, никаких других чувств. Ничего, кроме холодной и яростной ненависти. Вам это трудно понять, дон Антонио. Но именно это произошло со мной. Вам трудно представить, чем была моя жизнь все эти годы. Этот человек... - Он мертв, сеньора. - И я надеюсь, что его душа в аду. - Голос ее был все так же бесстрастен. - Лучшего он не заслужил за то зло, которое причинил слишком многим. На мне он женился ради карьеры и денег; ради них он торговал мною, использовал меня, лишил меня гордости, чести, надежд... Любовь и печаль переполняли мое сердце, и стон вырвался у меня прежде, чем я успел его сдержать. Донна Анна надменно вскинула голову: - Я полагаю, вы испытываете ко мне жалость. Это моя вина. Мне не следовало начинать этот разговор. Страдания нужно переносить молча - для того, чтобы сохранить хотя бы внешнее достоинство. Иначе есть опасность вызвать у людей жалость к себе, а от жалости до презрения один шаг. Голова у меня закружилась, и из глубины моего исстрадавшегося сердца вырвались слова: - Но только не у меня! Не у меня! - Больше ничего добавить я не смог. |
